Из записок  ЭРО   СЕШЕЛЯ

Кто отец славы? Гений. Кто мать гения? Уединенная тишина.

Для сердца, изнуренного любовью, остается одна слава.

Ум видит одни сходства, рассудок и гений видят различия. Предметы сходствуют между собой самыми грубыми чертами, а различествуют самыми тонкими.*

Случаем можно назвать только неприметное [невидимое] течение вещей. В самом деле нет случая; мы говорим о нем для того, что не видим причины: но она есть.**

Тюрго из всех своих идей делал систематическую цепь и связывал их всегда одну с другой. Это, без сомнения, очень полезно; но я думаю, что он умел в случае нужды вынимать каждое звено особливо: иначе бы надлежало вытаскивать всю цепь для одной идеи.

Всякое справедливое рассуждение есть окрытие. Мысли самые обыкновенные, предложенные без красноречия, но связно и выразительно, нравятся и пленяют ум.

Горесть имеет, конечно, свои прелести; это великое счастье для несчастных… следовательно, почти для всех людей. Но чтобы тронуть сердце, надобно приготовить его к умилению; иначе слезы не польются, как бы ни жалок был предмет сам по себе, и пустые, но искусством украшенные урны заставят иногда плакать скорее, нежели действительные гробы.
Например, г. Турни схоронил в саду своему отца, жену, дочь, друга и мумию; угадайте, кто погребен лучше?.. Мумия! Она положена в темной пещере, в которую надобно сойти по мраморной лестнице, состоящей из тридцати ступеней; а прах родительский, прах жены. Дочери, друга рассеяны по лугу просто, без всяких украшений. Признаюсь, что несмотря на трогательные надписи «моему родителю», «моей супруге», «моей дочери», «моему другу», я плакал только над одной мумией.

Авторы по большей части пишут книги для того, чтобы учиться писать; итак, немудрено, что много слабых сочинений.

Есть два рода мужества: одно нападет, другое защищается.

Надобно выбирать для честолюбия отдаленный предмет, и поставить цель свою в будущем, в таком расстоянии, чтобы люди не могли к ней прикоснуться.

Гений бывает двоякий: гений ума и гений дарования. Гений ума находит мысль, гений дарования находит выражение. Первый был собственностью Корнеля, второй принадлежал Расину.

Основанием великого дарования бывает всегда великий ум.

Любовь, если не ошибаюсь, рождается только от физиономии и наружной приятности в поступках.

Великие люди, великие по своему характеру или дарованиям, живут в свете отшельниками; уединение им любезно и необходимо. Они имеют сношение с другими людьми в одних общественных действиях.

Вообразите себе множество людей на кровле: одни падают, другие скатываются, - жизнь есть ни что иное.[НК]

Древние авторы описывали самые простые, естественные чувства – тогда все было ново, а теперь надобно хитрить, утончать, входить в нежнейшие оттенки идей. Мне кажется, что древним было гораздо легче писать.

Душа делает людей великими, превосходными. Можно быть остроумным и ничтожным человеком.

Люди с дарованиями могут читать только два рода книг: исторические и глубокомысленные.

Дидро говорил однажды с великим восторгом о Шекспире. «Как можно, - сказал ему Вольтер, - как можно предпочитать Виргилию, Расину такого чудовищного, нескладного поэта? Следственно, вы оставите Аполлона Бельведерского, чтобы смотреть на безобразную статую св. Христофора в соборной парижской церкви?» Дидро задумался и через минуту отвечал: «Положим, но что бы вы сделали, если бы эта безобразная статуя вдруг стронулась с места и колоссальными ногами своими начала шагать по улице?» Вольтер замолчал, удивленный таким разительным сравнением.

Я был однажды с шестью авторами. Спрашивали, какое стихотворическое описание есть самое лучшее, и положили, чтобы каждый, не сказывая, написал ответ на особливом листочке. Вообразите наше удивление! Все мы, не соглашаясь, написали одно: изображение Адама и Евы в поэме Мильтона.

В Таците надобно удивляться тонкости и силе, редкому проницанию и выразительности. К тому же я чувствую всякую минуту, что он удерживается и закрывает всегда большую часть тех предметов, которые мне показывает. Яростный лев стоит за ним, но автор хитрым образом сообщает нам свои мысли; если не обвиняет явно, то дает угадывать; говорит на ухо, пугает нас – и пленяет, потому что в страхе есть какая-то приятность. Идеи его, так сказать, бесконечны, потому что они не кончены; их можно уподобить развалинам, которых вышина удивляет нас, хотя они до половины закрыты землею.

В городах мы теряемся, а в деревне оставляем себя: хотя изредка надобно туда ездить за собой.

Эхо

 «Полином Сешеля»: НеОбЯзАтЕлЬнЫе         комментарии