Процесс Людовика XVI. Беркова. Великая французская революция

К.    Н.     Б Е Р К О В А

ПРОЦЕСС     ЛЮДОВИКА   XVI

Государственное издательство, Петербург, 1920

Орфография оригинала частично приведена к современным нормам.

Подготовили: В.Веденеев, Э.Пашковский, А.Алексеева, Люсиль, И.Стешенко

ВВЕДЕНИЕ (c.1-28)

Старый порядок

Конец XVIII века ознаменовался во Франции мощным переворотом, которому по праву принадлежит название Великой Революции. Этот переворот существенным образом отличается от позднейших революционных взрывов, которые на протяжении всего почти следующего столетия потрясали Францию и отдавались громовыми раскатами по всей Европе. Последние могли быть реакционными по своим результатам - как реставрация Бурбонов в 1815 г., - если снова временно выбрасывали на передний план отжившие социальные элементы, уже оттесненные за кулисы исторической сцены напором свежих общественных сил; они могли быть я прогрессивными - как июльская революция 1830 г. и февральская 1848 г., - “если выдвигали вперед какой-либо новый класс и давали толчок дальнейшему развитию классовых противоречий. Но, как бы то ни было, эти перевороты не являлись муками родов нового общества: они отражали различными слоями внутри буржуазного общества, уже освобожденного от оков Великой Революцией. Иное дело революция 1789 г.: это была коренная перестройка всего социального здания старой Франции, давно обветшавшего на своих вековых феодальных устоях. Феодально-цеховые отношения, некогда способствовавшие развитию производительных сил страны, с течением времени сделались их тормозом. Противоречие между старой организацией производства и переросшими ее производительными силами не могло не привести к замене устарелой системы новым общественным строем с соответствующими ему новыми правовыми и политическими учреждениями. Ураган революции опрокинул привилегированные сословия старого порядка, похоронив их под развалинами абсолютной монархии, и расчистил широкий исторический путь перед одним из общественных классов, созревших в недрах старого “третьего сословия” - буржуазией!

Монархическая власть во Франции далеко не отличалась силой и крепостью в первую половину средних веков. Огромную долю своей энергии она должна была тратить в борьбе с гордыми своевольными феодалами. Ей удалось выйти победительницей из этой борьбы лишь при помощи среднего сословия. Опираясь на городские коммуны, она сломила силу феодальной аристократии, развила и укрепила свое собственное могущество. Уже Людовик XI заложил прочный фундамент абсолютной монархии во Франции, Знаменитый Ришелье, управлявший государством при Людовике XIII, закончил его дело: умирая, Людовик оставил своему малолетнему сыну централизованную государственную власть, фактически совершенно неограниченную. Последняя попытка дворянства вернуть часть своего былого политического значения, известная под именем Фронды, была подавлена преемником Ришелье, кардиналом Мазарини, в регентство Анны Австрийской, последовавшее за смертью Людовика XIII. Это был последний судорожный вздох побежденной аристократии. При Людовике XIV королевская власть достигла неслыханного блеска и могущества. “Король - Солнце” мог воскликнуть с полным правом: “Государство - это я!” Единственное существовавшее тогда ограничение королевской власти не имело почти никакого значения: это были высшие судебные учреждения, парламенты, пользовавшиеся правом вносить в своп регистры королевские эдикты и тем давать им силу закона. Насколько недействительно было, в сущности, это ограничение, доказывается тем, что король всегда мог поставить на своем. Если парламент, отказываясь внести в регистры новый эдикт, отрицал, таким образом, его законность, то устраивалось так-называемое “королевское заседание”: парламент должен был голосовать в присутствии короля. Если же мятежная корпорация продолжала упорствовать, - король являлся вторично в торжественном облачении, причем он восседал на пяти подушках. После такого “заседания на подушках” (lit de justice) парламент был обязан, независимо от результатов голосования, внести в регистры королевский эдикт, с тою лишь разницей, что прибавлялись слова: “по указу короля”. Таким образом, парламенты не могли представлять собою крупной оппозиционной силы. К тому же они, как мы увидим ниже, могли выражать интересы лишь одного привилегированного сословия - дворянства. Обще-сословное представительство, Генеральные Штаты, не созывалось уже с 1614 года, когда им были предъявлены требования некоторых реформ: отмены продажи государственных должностей, ограничения злоупотреблений дворянства, преобразований в финансовом управлении и т.д. Излишне прибавлять, что эти требования не были удовлетворены. При Людовике XIV Франция стала добычей придворной камарильи, с королевскими фаворитками во главе. На государственные доходы двор смотрел как на свою личную собственность и не жалел их для удовлетворения своих безумных прихотей. Эта чудовищная расточительность называлась “поощрением промышленности”. Достойным союзником двора в разграблении страны была погрязшая в разврате и паразитизме светская и духовная аристократия, плотно присосавшаяся к государственному пирогу. Огромная масса городского и сельского населения - преимущественно крестьянства, изнывавшая под бременем непосильных налогов и всевозможных стеснений, содержала эти стаи хищников. Эта масса народа была слишком обездолена и придавлена вековой нуждой и бесправием, чтобы из ее рядов мог возвыситься голос протеста. Возмущение глухо клокотало в ней, но не прорывалось наружу. Печать задыхалась в цензурных тисках. Талантливый Бомарше характеризует положение печати в старой Франции следующим образом: “Лишь бы только, - говорит он устами Фигаро, - я не говорил в своих сочинениях ни о властях, ни о культе, ни о политике, ни о морали, ни о должностных лицах, ни о влиятельных корпорациях, ни об Опере, ни о других зрелищах, ни о ком-либо, кто имел бы отношение к чему-либо, - и я могу свободно печатать все, что угодно, под надзором двух или трех цензоров”. Всякий писатель, провинившийся смелостью мысли или хотя бы свободным выражением, мог с уверенностью ожидать, что он сам будет отправлен в государственную тюрьму - Бастилию, а его сочинения сожжены рукою палача. Краса и слава литературы XVIII века, Вольтер, не раз подвергался этой участи. Другой замечательный философ того времени, Руссо, был доведен до мании преследования гонениями, обрушившимися на него по выходе в свет его “Эмиля”. Но, чтобы угодить в тюрьму, не было даже необходимости проявлять “разрушительные стремления”: для этого достаточно было навлечь на себя немилость одного из царедворцев каким-нибудь личным намеком, действительным или воображаемым. Так, Руссо рассказывает в своих “Confessions”, что знаменитый энциклопедист Дидро был посажен в Венсенскую тюрьму только потому, что какая-то madame Dupré de Saint-Maur усмотрела в его сочинении оскорбительный намек на свою личность. От всякого, имевшего несчастие ему не понравиться, двор избавлялся пресловутыми lettres de cachet - секретными предписаниями об арестах: лицо, к которому относилось такое предписание, немедленно арестовывалось и сажалось в Бастилию без дальних околичностей. Вообще, во Франции граждан не существовало; в ней были только подданные, которыми управляли произвол и насилие. Даже жалкие “законные” права французов нигде не находили себе защиты: суды, благодаря купле-продаже должностей, служили лишь доходной статьей для правительства и придворной клики и одним из орудий господства в руках привилегированных сословий - дворянства и духовенства.

Истощая производительные силы страны, растаскивая государственную казну, выжимая последние соки из порабощенного народа, двор и аристократия мало заботились о том, что сами лее подкапывают почву у себя под ногами. Девизом их было: “после нас - хоть потоп!”. Между тем уже при Людовике XIV государственный долг достиг колоссальной цифры в три с половиной миллиарда. В регентство герцога Орлеанского финансовые операции прославленного чародея Ло нанесли смертельный удар французским финансам, а безумное мотовство придворных фаворитов и куртизанок в царствование Людовика XV окончательно привело государство на край гибели. Его могла бы на время спасти только сильная и твердая рука энергичного правительства. Но старуха-история, по своему обыкновению, сыграла злую шутку: после смерти Людовика XV она возвела на престол слабого и недалекого Людовика XVI, который мог лишь беспомощно носиться по волнам революционного моря, пока не был поглощен разыгравшейся стихией. Близость катастрофы, грозившей Франции, не могла, конечно, укрыться от взгляда наиболее проницательных и мыслящих французов. Еще Фенелон, в своем мемуаре о войне за Испанское наследство, называл управление Франции “старой расстроенной машиной, которая продолжает действовать в силу прежнего давно полученного толчка и не замедлит разбиться вдребезги при первом же ударе”. - “Мы приближаемся к кризису и к эпохе революций, - писал Руссо в 1760 г. - Я считаю невозможным, чтобы великие европейские монархии существовали еще долго: все они в свое время блистали, а всякое государство, достигшее блеска, находится в упадке. Мое мнение основано, в частности, и на других соображениях, менее общих, чем эта мысль, но высказывать их было бы неуместно, - да и всякий их видит слишком хорошо”. - Фернейский патриарх1, в свою очередь, писал маркизу Шовелену в 1764г.: “Все, что я вижу, бросает семена революции, которая совершится неизбежно, и присутствовать при которой я буду лишен удовольствия. Французы приходят ко всему слишком поздно; но, в конце-концов, они приходят. Просвещение в такой степени распространяется все далее и далее, что при первом удобном случае произойдет взрыв, и тогда настанет прекрасная сумятица (un beau tapage). Как счастливы молодые люди! Они увидят много интересного”. Подобные предостережения, разумеется, не могли действовать на своевольную знать. Утопающая в роскоши, погрязшая в чувственных удовольствиях, она делала все возможное, чтобы ускорить час своей гибели. Легкое вольнодумство, поверхностный скептицизм даже вошли среди нее в моду. Едкие и остроумные нападки Вольтера на церковь и деспотизм, разлагающая критика энциклопедистов, призывавших все старые верования перед верховное судилище разума, - все это служило лишь новым пикантным средством развлечения для пресыщенной аристократии, не понимавшей революционного значения просветительной литературы. Ни одна пьеса не имела на сцене такого блестящего успеха, как “Женитьба Фигаро” Бомарше: почти накануне революционного взрыва дворянство бешено аплодировало этой беспощадной сатире на старую Францию. В своем ослеплении оно совершенно не сознавало смысла тех горьких истин, которые бросал ему в лицо сатирик устами своего героя: “Только потому, что вы - важный господин, вы считаете себя великим гением!.. Дворянское звание, богатство, чины, должности - все это внушает вам такую спесь! Но чем вы заслужили все это? Вы дали себе лишь труд родиться!” - “Получать, брать и просить - вот в трех словах весь секрет придворных”... Дворянство, хохотавшее до упаду над остротами Бомарше, не подозревало, что оно слышит свой смертный приговор, и что через какие-нибудь два года высоко поднявшаяся волна революции смоет без остатка гнилое здание сословной монархии.

Рассмотрим поближе, каково было соотношение различных общественных групп во Франции накануне революции и почему это соотношение, с неизбежностью естественного закона, должно было привести к коренному переустройству всего общества.

* * *

Все население старой Франции делилось на три сословия: два привилегированные - дворянство и духовенство, и третье сословие, к которому принадлежало огромное большинство нации. Понятие о сословиях старого порядка нельзя смешивать с понятием о современных классах: между тем как класс есть общественная группа, объединенная экономическими условиями своего существования, под сословием подразумевается общественный слой, отделенный от других слоев известными юридическими нормами. В состав третьего сословия входили самые разнообразные элементы: крупные финансисты, торгово-промышленная буржуазия, городские ремесленники, буржуазная интеллигенция, наемные рабочие, сельские фермеры и арендаторы, крепостные крестьяне и поденщики. Численность 3-го сословия почти достигала 25 миллионов, тогда как дворян и духовных вместе перед революцией насчитывалось около 270.000. Этому привилегированному меньшинству принадлежало около двух третей всей французской земли. Оно было почти совершенно свободно от всяких налогов и повинностей, которые всей своей тяжестью ложились на третье сословие. Этот-то антагонизм между светской и духовной аристократией, с одной стороны, и третьим сословием - с другой, и дает нам руководящую нить к пониманию французской революции.

Духовенство, со времени эдикта 1695 г., изданного Людовиком XIV, официально считалось “первым сословием государства”. Ему принадлежало не менее пятой части всей земли, которая давала ему около 100 миллионов дохода. Кроме того, “десятина” (десятая часть доходов, взимавшаяся в пользу церкви) приносила ему около 123 миллионов ежегодно. При таких огромных доходах церковь была совершенно свободна от податей и налогов. Она издавна сохранила за собой “историческое право” давать государству так-называемый “добровольный дар” (Subside bénévole) только в особенно критические моменты. Но и эта субсидия обыкновенно возвращалась назад к своему источнику. Церковь скрывала свои громадные богатства под именем “достояния бедных”, умышленно смешивая их, таким образом, с темп благотворительными учреждениями, которые находились в ее ведении. В эпохи национальных бедствий церковь, притворяясь неимущей евангельской вдовицей, обращалась к королю с предложением ссудить через ее посредство известную сумму, которая при первой возможности должна была возвращаться королем для удовлетворения мнимых кредиторов церкви. Таким образом, “добровольный дар” представлял собою не что иное, как более или менее кратковременную ссуду. Львиная доля церковных доходов доставалась высшим сановникам церкви и монастырям2. Своей роскошью и развратом духовная аристократия не уступала светской. На религию она смотрела, как на средство одурманивания народных масс, и при случае не прочь была повольнодумствовать. Тем не менее, колоссальные доходы, извлекаемые высшим духовенством из ею звания, делают вполне понятным то святое рвение, с которым оно защищало “религию” от всяких посягательств; этими доходами объясняется та строгость, с которой епископ Клермонский порицал “разрушительные” для религии декреты Учредительного Собрания; та суровость, с которой он в ответ на почтительное письмо Людовика XVI заявил ему, что “только многочисленными благими деяниями король сможет искупить перед Богом свое участие в этой революции”.

Наряду с церковной знатью, в состав духовенства входил еще низший, гораздо более многочисленный слой приходских священников. Последние жили в селах, нередко в страшной нужде, и по своему имущественному положению не имели ничего общего с высшим клиром. Эти люди, жившие тяжелым трудом, получали обыкновенно ничтожный доход, не превышавший 1.000-2.000 франков в год, и обязаны были принимать участие в “добровольных дарах” государству. Исполняя все обязанности церкви, приходские священники совершенно не пользовались ее льготами. Экономические условия жизни духовного пролетариата объясняют нам переход многих его членов на сторону революции, переход, имевший столь важное значение в истории революционной борьбы.

***

Второе привилегированное сословие, дворянство, распадалось на несколько слоев. Среди него различалось дворянство придворное, должностное и поместное.

Самый блестящий слой этого сословия - придворное дворянство - существовал, главным образом, милостями короля. Ему предоставлялись наиболее доходные должности при дворе, в церкви и армии. При Людовике XVI придворный штат состоял из 15.000 человек; на содержание этого полчища трутней уходило около 40 миллионов ливров3, т.-е. десятая часть всех государственных доходов. Должности, занимаемые ими, нередко являлись фиктивными; единственным назначением придворного дворянства было служить блестящим ореолом вокруг Короля-Солнца и его преемников. Кафедры епископов и архиепископов и богатейшие бенефиции также были сословной привилегией дворянства. Ему же принадлежали высшие чины в армии, которые со времени эдикта 1781 года сделались монополией старого, родовитого дворянства; по этому эдикту каждый кандидат на офицерское звание должен был доказать, что в числе его предков было не - менее четырех дворян. Какие оклады получало высшее офицерство, можно судить по тому, что 12.000 офицеров французской армии получали 46 миллионов ливров, тогда как 135.000 нижних чинов в совокупности-всего лишь 44 миллиона ливров. Помимо этих разнообразных синекур, дворянству выдавались весьма кругленькие суммы из государственного казначейства в виде пенсий, подарков и т. под.; установлено, что с 1774 по 1789 год дворяне получили из казны около 228 миллионов ливров. Таким образом, ревностные усилия высшей знати играли немалую роль в том колоссальном расхищении государственных доходов, которое обнаружил отчет Неккера Учредительному Собранию в 1789 году: 4 миллиарда 467 миллионов государственного долга, 56 миллионов ежегодного дефицита и 262 миллиона забранных вперед налогов - вот цифры, которые говорят красноречивее всяких рассуждений.

Должностное дворянство занимало места в высших судебных учреждениях- парламентах. Эти места считались очень выгодными: они освобождали от всяких податей и налогов, давали дворянское достоинство, а главное - открывали блестящую перспективу крупных взяток. Как и все государственные должности, они не только не оплачивались, но были покупными: так, место президента парижского парламента стоило 500.000 ливров. Естественно, что при таких условиях в парламентах и вообще в судах не могло быть и речи о правосудии: судьи, как и всякие другие государственные чиновники, заботились лишь о том, чтобы широко вознаградить себя “побочными доходами” с населения за свои денежные жертвы при покупке теплого местечка. Обычай продавать должности был одной из величайших язв старой Франции.

Поместное дворянство жило доходами со своих земель. Как и все дворянское сословие, оно платило лишь единственный налог, в размере 1/20 части своего дохода, и пользовалось многочисленными привилегиями. Земля, принадлежавшая дворянству, была неотчуждаемой: дворянин не мог ни продавать ее, ни уступать в собственность лицам недворянского происхождения; он обыкновенно сдавал: свою землю по участкам в аренду. Каждый раз, когда земля переходила из рук в руки, собственнику ее уплачивалась известная пошлина (droit de lods et ventes). Пошлина эта была настолько высока, что ежегодный доход, получаемый от нее дворянством, определяется приблизительно в 36 миллионов франков. Крепостные, жившие на землях помещика, юридически не могли иметь никакой собственности: после их смерти, все их имущество, движимое и недвижимое, переходило к землевладельцу. Это право называлось правом мертвой руки. Лишь в некоторых местностях, с течением времени, оно было ограничено пли заменено денежным выкупом. Из других привилегий дворянства важнейшей было исключительное право охоты, доход от которого, по вычислению докладчика Учредительного Собрания, достигал 10 миллионов франков ежегодно.

Но этим далеко не ограничивались дворянские привилегии: они опутывали густой сетью всю жизнь крестьянина, проникая в мельчайшие ее закоулки. При непомерной эксплоатации, которой подвергалось сельское население вообще и крепостные в особенности, неудивительно то ожесточение, с которым крестьяне, при первой вспышке революции, жгли замки своих исконных угнетателей. Впрочем, в некоторых местностях, как, например, Вандея и отчасти Бретань, куда почти не успела проникнуть денежная система, где попрежнему господствовало старое феодальное хозяйство, - в таких экономически-отсталых местностях еще сохранились патриархальные отношения между помещиками и крестьянами. Захолустный дворянин был груб, невежествен и совершенно нетронут утонченной цивилизацией, процветавшей при дворе. Потребности его оставались так же несложны, как потребности его дедов и отцов; при натуральном хозяйстве пни весьма легко удовлетворялись. Помещику не было нужды особенно притеснять крестьян: чем лучше жилось им, тем выше были и его доходы. Далее, захолустный дворянин еще не успел превратиться в паразита; в его медвежий угол еще не проникла королевская бюрократия; он сам по-старому отправлял все административные, судебные и полицейские функции; он охранял безопасность своих крестьян, разрешал их споры и неурядицы, поддерживал их благосостояние и т.д. Только таким строем отношений, сохранившимся в отсталых местностях, и объясняются консервативные стремления вандейцев и шуанов, восставших за старый порядок вещей.

Поместное дворянство, разумеется, не могло не относиться с ненавистью к блестящей знати, захватившей теплые местечки при дворе, в армии, церкви и администрации. Роскошь и мотовство этой знати, ее бесцеремонное хозяйничанье в области государственных финансов значительно давали себя чувствовать мелким поместным дворянам, которые отчасти несли бремя государственных тягот. Совершенно не пользуясь жирными кусками, падающими с королевского стола на долю аристократии, все более и более разоряясь под влиянием финансового кризиса, низшее дворянство, естественно, желало искоренения злоупотреблений существующего строя. Итак, в дворянском, как и в духовном сословии, был известный слой, который, оставаясь глубоко консервативным в своей сущности, был, однако, заинтересован в изменении старого порядка вещей. [З.Иванова. Дискуссии о французском дворянстве; Агония французского абсолютизма (глава из коллективной монографии «Французское Просвещение и Революция»); 

Т.Богданович. Аристократия и народ накануне Французской революции 1789 г.]

* * *

Третье сословие представляло собою чрезвычайно пестрый конгломерат общественных групп. Верхним его слоем были представители крупного капитала - банкиры, рантье, генеральные откупщики и т. д. Крупные финансисты, бывшие главными кредиторами государственной казны и жившие на счет ее титулованных паразитов, разумеется, желали сохранения старых порядков. Но полное банкротство, все более и более грозившее государству, не могло не внушать им серьезных опасений. Поэтому они, будучи ярыми противниками всяких радикальных реформ, стояли, однако, за введение контроля в области финансов и другие паллиативные меры, которые до известной степени обеспечили бы казну от банкротства. Еще более решительными сторонниками старого режима были генеральные откупщики. Важнейшие государственные налоги, как налог на соль, табак, спиртные напитки, отдавались на откуп. Уплатив казне 166 миллионов ливров, откупщики брали на себя труд собственноручно выжимать подати из народа. Само собой разумеется, что они при этом не давали себя в обиду; откупная система служила крупным источником обогащения финансовой аристократии и одним из сильнейших средств эксплоатации народных масс. Поклонники “культурности” и умеренности возмущаются тем варварством, с которым французские революционеры гильотинировали великого Лавуазье, отца новейшей химии. Но стоит только вспомнить, что гениальный химик соединял свои научные занятия с профессией генерального откупщика, чтобы понять тот взрыв народной ненависти, жертвой которого он пал4.

* * *

Средняя буржуазия стояла в непримиримой оппозиции к старому режиму. Известная часть ее также состояла из государственных кредиторов, которые постоянно находились под страхом потерять свои небольшие капиталы, быстро таявшие между пальцами придворной камарильи. Масса средних и мелких капиталистов, занятая в торговле и промышленности, особенно страдала от бесчисленных стеснений и ограничений, связанных с феодально-цеховой системой. Внешняя торговля находилась в упадке, благодаря разорительным войнам XVII столетия, нередко приводившим к потере колоний. Еще в худшем положении, была внутренняя торговля, которая на каждом шагу наталкивалась на таможенные заставы и пошлины, вызывавшие необычайное вздорожание товаров. Немалый ущерб наносило торговле и дурное состояние путей сообщения, которые поддерживались лишь натуральной дорожной повинностью крестьян. Для подъема торговли необходимы были крупные реформы, как государственные, так и общественные. Таким образом, насущные интересы торговой буржуазии заставили ее написать на своем знамени: “Долой деспотизм! Да здравствует свобода, равенство и братство!”.

Под этим же знаменем, естественно, группировалась и промышленная буржуазия. Капиталистическая промышленность задыхалась под гнетом феодально-цеховых ограничений. Конкуренция цехов, ставивших ей на пути всевозможные преграды, и особенно регламентация, введенная Кольбером, отражались на ней самым гибельным образом. Господствующим способом производства было мануфактурное, которое во вторую половину XVIII века достигло значительной высоты. На такой ступени развития мануфактурного производства многочисленные регламенты, посредством которых правительство думало обеспечить качество товаров, были для него невыносимым тормозом. Особые постановления определяли число продольных и поперечных ниток в тканях, длину и ширину как ниток, так и самих тканей. За нарушение подобных регламентов ткань сжигалась, а виновный фабрикант подвергался более или менее строгому наказанию, от штрафа до выставления у позорного столба. Приемы и орудия производства также определялись строжайшими предписаниями; таким образом правительство насильственно закрывало пути для технического прогресса и тем лишало Францию возможности конкурировать на мировом рынке. Между тем в Англии с 70-х годов начали вводиться технические усовершенствования, быстро революционизировавшие промышленность: в 1774 году была изобретена механическая прялка, а в 1785 году - механический ткацкий станок. Эти машины к концу XVIII века были применены во Франции лишь немногими крупными капиталистами, которые были в состоянии купить правительственное разрешение. Масса же средних и мелких капиталистов, искусственно удерживаемая в рутине и косности правительственными регламентами и цеховыми ограничениями, всеми силами старалась бороться против разорительного для нее нашествия машины. В этом отношении не лишен интереса наказ корпорации фабрикантов сукна из Каена (Нормандия), требующий уничтожения машин, которые будто бы производят товары плохого качества и тем приносят большой вред “бедному народу”. Следы подобной рутины могли исчезнуть только тогда, когда рухнули все оковы, мешавшие свободному развитию промышленности.

* * *

Одним из сажных элементов третьего сословия были цеховые ремесленники. Накануне революции французские цехи представляли собою нечто вроде нароста на промышленном организме, давно уже потерявшего всякую жизненность и служившего лишь источником доходов для короны. Звание мастера, дававшее некоторые привилегии, далеко не было общедоступным: для получения его требовалось состоять в учении не менее 4-х лет, выдержать испытание перед корпорацией мастеров, а главное, внести в казну значительную сумму. Льготами при поступлении в цех пользовались только сыновья мастеров. Род производства в пределах каждого цеха был строго ограничен. Расширение производства в них было невозможно, так как число подмастерьев, которых имел право держать каждый мастер, также определялось особыми уставами. Купив у короны свой диплом, цеховой мастер пользовался монополией производства в той или другой отрасли ремесла. Отдав дань казне, он старался наверстать свои расходы на подмастерьях и потребителях, а это не представляло особенной трудности, благодаря тому, что цехи при своих льготах встречали мало конкуренции. В резком противоречии к привилегированным цеховым мастерам стояли подмастерья и мастера, не принадлежавшие к цехам. Патриархальные отношения, некогда существовавшие между мастерами и подмастерьями, давно уже были смыты вскрывшимися классовыми противоречиями. Еще в средние века мы находим союзы подмастерьев, так-наз., Compagnonnages. Они показывают, как рано начался процесс расслоения в ремесленной среде. Эти союзы, носившие при своем возникновении религиозный характер, впоследствии поставили себе целью борьбу с произволом мастеров. В XVII и XVIII в.в. они не раз запрещались за устройство стачек, собраний и т. д. Но подмастерья не теряли духа и снова организовывались в союзы. Во второй половине XVIII века положение ремесленного пролетариата было очень тяжело. Будучи, в сущности, вполне консервативным элементом - ибо они отнюдь не стремились к реорганизации производства - подмастерья, тем не менее, являлись ярыми противниками старого режима, закрывавшего им доступ к званию мастера, а, следовательно, и ко всякому улучшению их материального положения. К ним тесно примыкали, по своим симпатиям и антипатиям, непринадлежавшие к цехам мелкие мастера, совершенно подавленные непосильной конкуренцией своих привилегированных собратьев.

* * *

Наряду с ремесленным пролетариатом во Франции существовал и известный контингент наемных рабочих капиталистической промышленности. Но эти рабочие в целом еще не представляли самостоятельного класса с развитым самосознанием и не могли выставлять своих классовых требований; они шли на буксире у буржуазии и во время революции боролись за буржуазные требования. Лишь в некоторых крупных городах, наиболее развитых в промышленном отношении, рабочие издавна боролись с предпринимателями за улучшение условий труда. Важнейшим из таких центров был Лион. Здесь борьба сосредоточивалась в главнейшей отрасли местной промышленности-производстве шелка. В 1744 году рабочие и подмастерья, осужденные на полуголодное существование, благодаря нищенской заработной плате, устроили массовую стачку; они выставили требования повышения платы и отмены некоторых цеховых ограничений. Стачка сделалась всеобщей, и Лион в течение восьми дней находился во власти пролетариата. Требования рабочих были удовлетворены, по вскоре последовали репрессии и восстановление старых порядков. В 1786 году рабочие шелкового производства снова начали стачку, которая быстро распространилась почти на все отрасли лионской промышленности. По своему ходу и исходу эта стачка мало отличалась от стачки 1744 года. После нее положение рабочих еще более ухудшилось: заработок 18-часового дня был так скуден, что едва хватал на пропитание.

Однако, даже в Лионе, где развитие промышленности шло сравнительно быстрым темпом, борьба рабочих с предпринимателями отнюдь не носила пролетарского характера. Через всю историю этой борьбы на протяжении XVIII столетия красной нитью проходит единение рабочих с подмастерьями и мелкими мастерами, вообще, с элементами, стремившимися к самостоятельному мелкому производству. Да и сами рабочие, преимущественно рекрутировавшиеся из разоренных ремесленников, еще не окончательно порвали с этой мечтой. Само собой разумеется, что в других городах и областях Франции условия еще менее благоприятствовали обособлению рабочих. Таким образом, накануне революции капиталистическая промышленность еще не достигла такой высоты, на которой она могла бы создать развитой пролетариат; французские рабочие еще не составляли особого класса и мало выделялись из остальной угнетенной массы третьего сословия.

* * *

Самым многочисленным слоем населения старой Франции были крестьяне. Из 25 слишком миллионов французского народа около 21 миллиона занимались земледелием. Сюда входила масса мелких арендаторов, полусвободных крестьян, поденщиков! и крепостных. Последних насчитывалось около l/2 миллиона. Положение крестьян было крайне тяжелым; они должны были нести огромное бремя государственных и феодальных тягот. Из прямых государственных налогов важнейшим был земельный налог (taille), поглощавший у крестьянина не менее половины чистого дохода. За ним следовали подушный, подоходный и др. налоги. Из многочисленных косвенных налогов самым ненавистным был налог на соль (gabello): каждый француз старше 8 лет от роду должен был покупать у государства 7 фунтов соли ежегодно. На крестьян же ложились всей тяжестью и натуральные повинности в пользу государства: дорожная, подводная и квартирная - при перевозке и размещении войск и т. д. Но государственными тяготами далеко не исчерпывались бедствия крестьянина: отдав дань государству, он должен был удовлетворять алчность привилегированных сословий. Огромным бременем для его хозяйства были десятины в пользу духовенства и землевладельцев. Так как десятина не взималась с нововведенных растений, как, напр., картофеля, то культура их не раз строго воспрещалась. В местностях, где крестьяне возделывали виноградники, седьмая часть сбора шла в пользу помещиков. Со многих участков взимались поборы всевозможными сельскохозяйственными продуктами. В самом разгаре полевых работ крестьянин ежеминутно мог ждать, что его потребуют на барщину. Когда на его жалком участке вырастал хлеб, он был совершенно не в силах предохранить его от господской дичи. Право охоты, составлявшее привилегию дворянства, было страшным бичем крестьянского хозяйства. Крестьянин не только не счел, под страхом смерти, истреблять зайцев, кроликов, голубей, куропаток и других животных и птиц, свободно разгуливавших по засеянным участкам, - но он обязан был далее содержать их, предоставляя им опустошать свои поля и огороды. Он не мог начать уборки раньше срока, указанного помещиком, который заботливо охранял своих куропаток от опасности погибнуть под серпом; даже во время жатвы крестьянин был обязан оставлять на полях убежище для дичи. По окончании жатвы хлеб должен был гнить в снопах, пока не являлся сборщик податей, чтобы определить по урожаю размер натуральных повинностей. Но вот уборка хлеба кончена: крестьянин должен молоть свое зерно на господской мельнице, печь хлеб в господской печи, - платя, конечно, за барские милости приличное вознаграждение. Вот созрел виноград в его винограднике: он должен выделывать вино на господском заводе и затем запастись терпением на 4-6 недель, в течение которых право продажи вина принадлежало исключительно помещику. Прежде чем он успевал сбыть продукты своего убогого хозяйства, доход с них поглощался непомерно высокими провозными и рыночными пошлинами. Ненасытная алчность феодала преследовала его на каждом шагу; в каждой мелочи повседневного обихода крестьянин чувствовал на себе тяжелую господскую руку. Хочет ли он перейти поток по утлому мосту, переплыть реку на пароме, вырыть колодец, устроить рыбную ловлю, погнать стадо в соседний город или на другое пастбище - за мостик, за паром, за рыбную ловлю, за право вырыть колодец, за право пылить по дороге при переходе стада, с него взимаются поборы в пользу землевладельца. Даже, пася скот на общинных землях, крестьяне нередко должны были уплачивать пошлину помещикам, если последние утверждали, что эти земли некогда составляли их собственность. Но эксплуатация крестьянства не ограничивалась “законными” рамками; аппетиты правительственных и феодальных хищников не знали иных пределов, кроме пределов физической возможности; поэтому, только притворяясь окончательно разоренным, крестьянин мог спасти часть своего достояния, добытого тяжелым трудом. Одно из приключений Руссо во время его многочисленных путешествий, о котором он рассказывает в своих: “Confessions”, дает прекрасную иллюстрацию положения французского крестьянина в XVIII веке:

“Однажды, - рассказывает автор “Общественного договора”5, - после нескольких часов бесплодных скитаний, усталый и умирающий от голода и жажды, я вошел к одному крестьянину, дом которого был весьма непригляден на вид; но это было единственное жилище, замеченное мною в окрестностях. Я думал, что здесь, как и в Женеве или Швейцарии, все достаточные жители в состоянии оказывать гостеприимство. Я попросил хозяина дать мне пообедать за плату. Он подал мне снятое молоко и грубый ячменный хлеб, заявив при этом, что у него больше ничего нет. Я с наслаждением выпил молоко, съел хлеб, солому и все прочее; но это не могло быть особенно питательным для человека, изнуренного усталостью. Между тем крестьянин, наблюдавший за мною, по моему аппетиту заключил о правдивости моей истории. Объявив мне, что он убедился в том, что я - честный молодой человек, который пришел не затем, чтобы предать его, он приподнял половицу возле кухни, спустился вниз и через минуту вернулся с прекрасным пшеничным хлебом, весьма аппетитным, хотя и начатым окороком и бутылкой вина, появление которого обрадовало меня больше всего остального; к о тому присоединилась довольно густая яичница, и я пообедал так, как вряд ли удавалось какому-нибудь пешеходу. Когда дело дошло до платы, он снова стал проявлять страх и беспокойство; он не хотел моих денег, он отвергал их с необыкновенным волнением; и что особенно любопытно - я никак не мог представить себе, чего он боялся. Наконец, он, весь дрожа, произнес ужасные слова: чиновник и надсмотрщик над вином (rat-de-cave). Он объяснил мне, что скрывает вино из-за налога на спиртные напитки, хлеб - из-за земельного налога, и что он был бы погибшим человеком, если бы могли заподозрить, что он не умирает с голода. Все, что он сказал мне по этому поводу, и о чем раньше я не имел, ни малейшего понятия, произвело на меня неизгладимое впечатление. Его слова заронили в мою душу зародыш неугасимой ненависти за те мучения, которые испытывает несчастный народ от своих угнетателей. Этот человек, хотя и состоятельный, не смел есть хлеб, добытый им в поте лица своего, и мог избегнуть разорения, только лишь выказывая не меньшую нищету, чем та, которая царила вокруг него. Я вышел из его дома столь же возмущенный, как и растроганный, оплакивая участь этих прекрасных стран, которые природа осыпала своими дарами только для того, чтобы они стали добычей варварских мытарей”.

Но подобные более или менее зажиточные крестьяне во всяком случае являлись исключением. Большинство же нисколько не скрывало своих достатков по той простой причине, что скрывать было нечего. При социально-экономических условиях своего быта многие крестьяне впадали в такое обнищание, что совершенно не могли вести самостоятельного хозяйства. Они бросали свои клочки земли на произвол судьбы и бежали в города искать лучшей доли. Таким образом, накануне революции чуть ли не треть пахотной земли оставалась в полном запустении. Сельский пролетариат устремлялся в свободные от цеховых стеснений предместья; здесь он увеличивал собою массу переполнявшего их неимущего люда - наемных рабочих, подмастерьев, вне - цеховых мастеров, людей без определенных занятий и т. д. Эта масса городской бедноты, подвижная, восприимчивая, свободная от уз земли и собственности, являлась чрезвычайно благодарной почвой для развития оппозиционных и революционных идей. Она была тем горючим материалом, который раньше всего воспламенялся под знойным дыханием революции, из которого рекрутировались боевые силы, шедшие впереди революционной армии и первыми умиравшие в бою. Эта беспокойная масса - получившая прозвище санкюлотов - по своему социальному положению была непримиримым врагом всех сословных привилегий и ограничений старого порядка; но, с другой стороны, широкое море капиталистического производства, к которому чрез ущелья и теснины бурно стремился революционный поток, сулило ей, как промежуточному слою, неизбежную гибель. Ее мелкобуржуазные идеалы стояли в резком противоречии с ходом исторического развития, и поэтому, несмотря на огромную трату революционной энергии, они не могли осуществиться даже тогда, когда история на время вручила власть идеологам этого общественного слоя - якобинцам. Такие насильственные меры, как введение максимума цен на предметы первой необходимости и беспощадные казни всевозможных спекулянтов и эксплоататоров, могли лишь задержать поток исторического развития, но не остановить его. Прошел миг, - и поток мощным напором прорвал искусственные плотины, опрокинув и потопив воздвигнувших их мечтателей. [ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ во ФРАНЦИИ в отчетах Толозана, Неккера и Ролана (при Старом порядке)]

* * *

Итак, в третье сословие входили весьма разнообразные общественные группы, занимавшие различные положения в экономическом процессе производства и потому резко расходившиеся по своим социально-политическим стремлениям. Но это различие могло вполне обнаружиться лишь после того, как были разбиты общие цепи и разрушены те преграды, которые одновременно мешали развитию всех этих разнородных элементов. К концу XVIII века все французы, не принадлежавшие к привилегированным сословиям или финансовой аристократии, были проникнуты одним страстным желанием: разбить те узкие рамки феодально-цехового строя, которые непомерно давили и угнетали 25-миллионную массу французского народа, предоставляя полный простор лишь незначительному меньшинству привилегированных тунеядцев, живших на счет презираемой ими “черни”. В этом единении была сила третьего сословия, и эта сила не, могла не восторжествовать. Но плодами общей победы предстояло воспользоваться лишь верхнему слою 3-го сословия, выдвинутому вперед экономическим развитием, - буржуазии.

Капиталистическая промышленность, медленно, но верно революционизировавшая хозяйственную жизнь Франции, неустанно подрывавшая ее старые устои, уже успела превратить феодального землевладельца, игравшего в эпоху расцвета натурального хозяйства столь важную роль в процессе производства, во вредного паразита, высасывающего живые соки страны; та же промышленность призвала ему на смену молодой, бодрый, деятельный класс населения, уже овладевший важнейшими функциями производства. С развитием промышленности постоянно увеличивалось значение движимого капитала, который сосредоточился в руках торговой и промышленной буржуазии. На этой экономической основе все более вырастала ее действительная сила и влияние. Кроме материального богатства, буржуазная была вооружена еще одним могущественным средством борьбы - образованней: она выделила из своей среды многочисленную буржуазную интеллигенцию, которой, в качестве ее передового слоя, предстояло играть важную роль в освободительной борьбе буржуазного класса.

Изменение в соотношении реальных общественных сил не может не повлечь за собою и соответствующее изменение в области политики. К французской буржуазии, уже завоевавшей себе экономическое господство в стране, неминуемо должна была перейти и политическая власть. Сознательные представители этой буржуазии вполне понимали значение переворота, совершавшегося на их глазах. Так, один из выдающихся членов Учредительного Собрания, Барнав, пишет в своей книге: “Introduction à 1a révolution française”. (“Введение к французской революции”): “Как только промышленность и торговля проникают в народ и создают новый источник богатства в помощь трудящемуся классу, - готовится революция в политических законах; новое распределение богатств вызывает новое распределения власти; подобно тому, как земельная собственность возвысила аристократию, промышленная собственность выдвигает власть народа; народ освобождается, он умножается и приобретает влияние на общественные дела”. Само собой разумеется, что идеолог буржуазии, говоря о “народе”, отождествляет с ним свой собственный класс, и что под “освобождением народа” надо понимать политическое освобождение того же буржуазного класса. Такое отождествление накануне революции было естественно и понятно. Опираясь на широкие массы народа, черпая свою силу в сознании общности сбоях интересов с интересами 25-миллионной нации, буржуазия должна была явиться тем революционным авангардом, который освободил французское общество от старых феодальных уз и вывел ее на широкий путь капиталистического развития.

Деятельным сотрудником буржуазии в подрывании основ старого порядка был сам деспотизм. Со времени смерти Короля - Солнца самым жгучим вопросом государственного управления стал финансовый вопрос. Огромная брешь, нанесенная государственным финансам роскошью двора и разорительными войнами Людовика XIV, росла с поразительной быстротой в эпоху регентства и в царствование Людовика XV. С восшествием на престол молодого Людовика XVI Франция ждала крупных преобразований. Огромнейшая часть общества понимала, что только ряд серьезных социальных реформ может удержать государство на краю грозящего ему банкротства. Но такая задача была не по силам слабому бесхарактерному Людовику. Всецело погруженный в свою охоту и слесарные занятия, он предоставил государственное управление старому придворному, графу Морена, назначив его своим первым министром. У Морена, далеко не блиставшего государственными талантами, однако, хватило политического чутья, чтобы избрать себе в помощники людей, проникнутых новыми веяниями. На пост министра финансов он назначил Тюрго, бывшего сторонником решительных реформ. Первая реформаторская попытка Тюрго - ввести свободу хлебной торговли с 1774 г. - потерпела полное крушение, благодаря интригам привилегированных, натравивших невежественную толпу на смелого новатора. Но Тюрго не пал духом. Не прошло и двух лет, как, по его настоянию, были изданы шесть знаменитых декретов, уничтожавших важнейшие феодальные стеснения; ими отменялись цехи и барщинные работы и вводилась полная свобода торговли и промыслов. Не менее важное значение, чем сами декреты, имела их мотивировка. В предисловии к декрету об уничтожении цехов встречаются следующие знаменательные слова: “Бог, наделив человека потребностями, установив для него необходимость труда, тем самым сделал право на труд достоянием каждого человека: и это достояние есть первое, самое священное и неотъемлемое из всех. Верховная власть считает своей обязанностью обеспечить всем подданным полное и неограниченное пользование их правами; особенно обязана она оказывать такое покровительство тому классу людей, которые, не обладая иной собственностью, кроме своего труда и промысла, тем более имеют нужду и право пользоваться в полной мере единственным источником своего существования”. Этими словами отрицалась самая основа старой Франции - сословные привилегии, и право на труд официально объявлялось неотъемлемым достоянием человека.

Декреты, обнародованные Тюрго, вызвали против него целую бурю негодования: двор, дворянство, духовенство, парламенты, цехи и ослепленный, обманутый народ - все ополчилось на министра-реформатора. Только один король еще продолжал поддерживать его; благодаря этому, все шесть декретов были занесены в регистры королевским заседанием “на подушках”, несмотря на противодействие парламента. Когда же Тюрго, идя дальше по раз намеченному пути, объявил, что Францию может спасти только созыв народных представителей, которые установят податное обложение высших сословий, то соединенные силы оппозиции заставили короля удалить слишком энергичного министра. Бесхарактерный Людовик, который всего месяц тому назад говорил: “Во всей Франции только я и Тюрго любим народ”, теперь уступил давлению врагов народа. Тюрго был удален через два месяца после занесения декретов в парламентские регистры, а в августе 1776 г. были снова восстановлены цехи и барщина. По свидетельству современников, Тюрго, уходя, сказал королю: “Заклинаю Ваше Величество остерегаться слабости; она является главной причиной бедствий народов и несчастия королей. Только слабость, Государь, привела на эшафот Карла I”.

После отставки Тюрго положение дел еще более ухудшилось. Попытка революции сверху потерпела полную неудачу, революция снизу надвигалась с каждым днем. Один из столпов абсолютизма - армия - начинала изменять ему: северо-американская война 1787 года, в которой французы оказывали поддержку северо-американским колониям в борьбе за независимость, значительно усилила оппозиционный дух в войсках. Между тем состояние финансов становилось безнадежным: на уплату одних процентов по государственным долгам уходила десятая часть чистого дохода со всей земли во Франции. Усилия преемников Тюрго помочь делу осуществлением его реформаторских идей в области финансов постоянно разбивались о противодействие двора и привилегированных сословий. Но один из этих преемников, Неккер, успел совершить акт огромного общественного значения: он впервые обнародовал отчет о состоянии финансов, который произвел потрясающее впечатление и открыл глаза всему обществу на финансовый кризис и породившие его злоупотребления. Разумеется, после этого шага Неккер принужден был выйти в отставку. Новый министр, Калонн придумал остроумный, хотя и не новый, способ выбраться из затруднений: он собрал все подати за несколько лет вперед, что дало ему возможность уплатить проценты по старому долгу и заключить новый заем. Таким образом Калонн в первое время своего управления мог осыпать золотым дождем восхищенный им двор. Однако, и этот министр, несмотря на свой финансовый гений, вскоре в свою очередь пришел к убеждению в необходимости податной реформы. Желая заручиться сильной поддержкой, он убедил короля созвать нотаблей, то-есть представителей высших сословий; но собрание нотаблей, созванное в 1787 году, как и следовало ожидать, решительно отвергло проект Калонна, и последний должен был выйти в отставку. Между тем даже двор, видя полное истощение финансов, понял, наконец, что податное обложение имений дворянства и духовенства является единственным выходом из невыносимого положения. Но все усилия нового министра Бриенна, даже при поддержке двора, не могли сломить упорного сопротивления представительства привилегированных - парламента. Желая дать решительный отпор правительству, парламент объявил, что право утверждать новые налоги принадлежит исключительно Генеральным Штатам. Таким образом, высшие сословия, я погоне за сохранением своих привилегий, нанесли смертельный удар своей собственной опоре - абсолютной монархии. Им предстояло впоследствии дорого расплатиться за эту ошибку. Они показали лишний раз, как логика классовой борьбы заставляет отживающий класс, в борьбе за свои определенные конкретные интересы, уничтожать условия своего собственного господства.

Требование созыва Генеральных Штатов, впервые поднятое парижским парламентом, скоро сделалось лозунгом всей нации. Во многих провинциях вспыхнули волнения, разжигаемые неурожаем и безработицей. Войска были совершенно “деморализованы” - в них все более учащались случаи неповиновения. Наконец, правительство, под дамокловым мечем банкротства, среди грозного ропота народа, ежеминутно готового перейти в открытое восстание, обнародовало эдикт, которым объявлялся созыв Генеральных Штатов на 27 апреля 1789 г.

Этот эдикт являлся официальным извещением о начале Великой Французской Революции.

Единодушный крик восторга был ответом па давно желанную весть. Все имущественные и социальные перегородки на миг исчезли; все многомиллионное третье сословие превратилось в единый мощный организм с одним сердцем, которое билось стремлением низвергнуть владычество абсолютизма и аристократии. Выразителем общего настроения явился аббат Сийес в своей брошюре: “Qu'est-ce que le Tiers-État?” (“Что такое третье сословие?”). В этом знаменитом памфлете автор противопоставляет всю трудящуюся нацию ничтожному меньшинству привилегированных паразитов: “Что такое третье сословие? - Ничто. Чем оно должно быть? - Всем. - Чем оно хочет быть? - Кое-чем”. И буржуазия, в лице Сийеса, действительно могла отождествлять себя совсем третьим сословием, ибо она была в тот момент истинной выразительницей нужд и интересов всей непривилегированной Франции; какой-нибудь крупный фабрикант являлся по отношению к высшим сословиям такой же трудовой единицей, лишенной своих законных прав, как и бедный ремесленник или наемный рабочий. Классовые противоречия внутри третьего сословия должны были вскрыться лишь впоследствии, когда буржуазия овладела политической властью.

При выборе депутатов в Генеральные Штаты население снабжало их так называемыми наказами (cahiers de doléances), в которых высказывало свои нужды и жалобы. Эти наказы чрезвычайно интересны для характеристики общественного настроения накануне переворота и тех надежд и ожиданий, которые связывало французское общество с созывом народного представительства. Поэтому мы остановимся на них несколько подробнее.

Наиболее замечательны из них наказы третьего сословия, дававшего своим депутатам вполне выработанную политическую программу.

Прежде всего, третье сословие единогласно заявляет, что его депутаты не являются выборными тех или иных общественных групп, а представителями всей нации, ибо два, остальные сословия едва составляют ее пятидесятую часть. Поэтому избиратели требуют, чтобы голосование происходило не по сословиям, как это было всегда в Генеральных Штатах, а по числу депутатов. В самом деле, этот пункт имел весьма важное значение: при старом способе голосования, если бы даже третье сословие численно превосходило дворянство и духовенство, вместе взятые, то и тогда, имея лишь один голос против двух, оно оставалось бы в меньшинстве; с измененном же старого порядка оно, при своей сплоченности, всегда могло рассчитывать на перевес в Генеральных Штатах. Некоторые наказы, предусматривая сопротивление со стороны высших сословий, требуют даже, чтобы в этом случае депутаты третьего сословия объявили себя Национальным Собранием.

Далее, третье сословие поручает своим депутатам выработать новую конституцию государства. Эта конституция, сохранив наследственную монархию, должна ограничить со периодически избираемым народным представительством, действующим вполне свободно и независимо от королевского произвола. Исполнительная власть, в лице министров, ответственна перед представительством нации. Последнему принадлежит законодательная власть; ни один налог не может быть введен, ни один заем не может быть заключен без утверждения народных представителей. Таким образом, новая конституция, удерживая монархическую форму, метко поражала старый деспотизм в его ахиллесовой пяте.

Желая укрепить конституцию на прочных началах, большинство наказов признает необходимым, чтобы в основу ее была положена декларация неотъемлемых, неотчуждаемых, вечных прав человека. Эти права суть: свобода личности, неприкосновенность собственности, свобода слова, совести, печати, собраний, свобода труда. Для обеспечения этих прав наказы требуют реформ в уголовном законодательстве, отмены пытки, ограничения смертной казни, смягчения наказаний вообще, искоренения полицейских злоупотреблений.

Третье сословие единодушно требует полной свободы внутренней торговли и промыслов, отмены всех феодальных прав и привилегий, преобразования податной системы, уничтожения важнейших косвенных налогов и замены их прямым налогом на движимую и недвижимую собственность.

В вопросе о неприкосновенности собственности буржуазия наталкивалась, на крупное затруднение; желая обеспечить свою буржуазную собственность, она не чувствовала никакой склонности охранять собственность высших сословий. Но каким образом провозгласить неприкосновенность собственности, не распространяя эту неприкосновенность на имения церкви и духовенства? Затруднение разрешилось весьма просто: буржуазия объявила, что церковная и феодальная собственность пли не соответствует естественному праву или потеряла свое историческое оправдание. Так, в наказах избирателей г. Парижа читаем: “Необходимо уничтожить все те права, которые, являясь беспрестанным нарушением естественного права, никогда не могли быть собственностью, равно как и те, которые, будучи собственностью в принципе, в настоящее время перестали представлять таковую, в виду исчезновения вызвавшей их причины”.

Вообще, из всех наказов третьего сословия самыми замечательными, по ясности революционного самосознания, по политической дальновидности и точности формулировки, являются наказы Парижа. В самом деле, эти наказы дают первоначальный набросок знаменитой “Декларации” прав человека и гражданина; они устанавливают главные основы будущей конституции; чтобы укрепить право введения новых налогов исключительно за народным представительством, они объявляют незаконными все налоги, не утвержденные нацией, и распространяют ответственность за нарушение этого постановления не только на лиц, взимающих такие налоги, но и на граждан, которые согласятся их платить; предвидя возможность посягательств на будущую конституцию со стороны самих же ее творцов (и доказанный впоследствии подкуп Мирабо и других членов Учредительного Собрания вполне оправдал это предвидение), парижские наказы предоставляют право пересмотра раз уже выработанной Конституции только Экстраординарному Собранию, облеченному особыми полномочиями; наконец, предугадывая всевозможные попытки к насильственным переворотам со стороны придворной партии, парижские наказы объявляют неприкосновенность личности депутатов со дня их избрания и выставляют следующее требование: “Войска не должны приближаться более чем на 10 лье к месту собрания Генеральных Штатов, без согласия или требования самих Штатов”.

Если принять во внимание, что все почти провинциальные наказы были проникнуты тем же духом, отстаивали те же требования, что и парижские наказы, то станет понятным, какую огромную организованную силу представляли собою депутаты третьего сословия, руководившиеся этими инструкциями.

Наказы дворянства и духовенства далеко не отличались подобным единодушием. Они отражают, с одной стороны, стремление удержать старые привилегии, сделав вместе с тем кой-какие уступки духу времени, а с другой - борьбу как обоих высших сословий между собою, так и внутри каждого из них. Так, например, большинство наказов духовенства - принадлежащее, невидимому, низшему клиру - требует голосования по числу депутатов, тогда как меньшинство отстаивает старый порядок; одни наказы требуют отмены цензуры, другие - ее сохранения. Зато в вопросе об уничтожении привилегий дворянства духовенство проявляет замечательную солидарность в своих либеральных стремлениях. Еще более проникнуты духом сословной исключительности наказы дворянства. Прежде всего, огромное большинство их требует сохранения старого порядка голосования по сословиям; если же некоторые наказы и допускают поголовное голосование, то это только в финансовом вопросе и притом “исключительно из уважения к монарху, из любви к его особе”; притом дворянство, соглашаясь па земельный налог, видит в нем лишь временную меру. Понимая неизбежность потери своих привилегий, дворянство готово отречься от них, но лишь при условии достаточного вознаграждения; однако, важнейшую из этих привилегии - право охоты - оно удерживает за собою. Дворянство является горячим поборником свободы личности, но особенно восстает оно во имя этой свободы против тех ее нарушений, от которых страдает преимущественно дворянское сословие: предписаний об арестах, заключения в Бастилию. Дворянство настаивает на уважении к собственности вообще, но предмет его особенных забот составляет именно дворянская собственность. Защищая с таким жаром свои сословные интересы, дворянство, однако, нисколько не щадит интересов первого сословия: многие из его наказов требуют отмены сбора десятины в пользу церкви; некоторые предлагают конфисковать церковные имения.

2. Учредительное Собрание

Созыв Генеральных Штатов, первоначально назначенный на 21 апреля 1789 года, был отложен на 5 мая. Вся французская нация с надеждой и трепетом ждала этого исторического дня. Однако образ действий Неккера, снова занявшего пост министра финансов, подготовляя новые затруднения. Правда, он настоял на том, чтобы число депутатов третьего сословия было удвоено сравнительно с числом депутатов каждого из двух привилегированных сословий; но важный вопрос о порядке голосования был оставлен им совершенно открытым. Это обстоятельство грозило серьезными конфликтами при первых же шагах Генеральных Штатов.

5 мая 1789 года, при огромном стечении народа, приветствовавшего восторженными криками депутатов третьего сословия и хранившего ледяное молчание по адресу дворянства и духовенства, в Версале собрались народные представители; дворянство прислало 270 депутатов, духовенство - 291. наконец, третье сословие - 576. Среди глубокого молчания, король открыл собрание следующей тронной речью:

“Господа, настал, наконец, так долгожданный день, и я вижу себя окруженным представителями нации, повелевать которой я считаю для себя честью.

“Уже много времени отделяет нас от последнего созыва Генеральных Штатов; и хотя созыв этих собраний, казалось, вышел из употребления, но я не поколебался восстановить обычай, из которого государство может почерпнуть новую силу, обычай, - способный открыть нации новый источник счастья.

“Государственный долг, уже достигший огромных размеров при моем вступлении на престол, еще более вырос в мое царствование: разорительная, но почетная война была тому причиной; неизбежным следствием ее было увеличение налогов, которое сделало еще более ощутительным их неравномерное распределение.

“Общее смятение, преувеличенное стремление к новшествам овладели умами и окончательно совратили бы их на ложный путь, если бы мы не поспешили успокоить их созывом благоразумных и умеренных элементов нации.

“С этим-то упованием, господа, я и созвал вас, и с удовольствием вижу, что оно уже оправдалось готовностью отказаться от финансовых привилегий, проявленной двумя первыми сословиями. Моя надежда на то, что все сословия, проникнутые одним чувством, будут содействовать мне в действиях на общее благо страны, - эта надежда не будет обманута.

“Я уже повелел, ввести в расходы значительные сокращения. Вы представите мне ваши соображения по этому поводу, которые я выслушаю с полным вниманием; о, несмотря на все результаты, которые может дать строжайшая бережливость, я опасаюсь, господа, что не в состоянии буду облегчить положение моих подданных так скоро, как я того бы желал. Я прикажу отдать вам точный отчет о состоянии финансов и, со своей стороны, заранее убежден, что, рассмотрев его, вы предложите мне наиболее действительные средства для установления в этой области постоянного порядка и упрочения государственного кредита. Эта великая и спасительная задача, которая обеспечит благоденствие государства внутри их уважение к нему извне, должна занимать вас по преимуществу.

“Все умы охвачены брожением; но собрание представителей нации будет повиноваться, без сомнения, лишь голосу благоразумия и осторожности. Вы сами, господа, можете судить, что в событиях последнего времени этот голос не раз заглушался; но господствующее направление ваших совещаний будет соответствовать истинным чувствам великодушной нации, отличительной чертой которой всегда являлась любовь к ее государям: я отклоняю всякое другое воспоминание. “Я знаю авторитет и могущество справедливого государя среди верного народа, преданного принципам монархии; на этих принципах покоились блеск и слава Франции; я должен охранять, их и буду следовать им неуклонно.

“Но все, чего можно ждать от самой любвеобильной заботливости о народном благе, все, чего можно требовать от государя - первого друга своих народов - всего этого вы можете, вы должны ожидать от моих чувств.

“Да царствует, господа, счастливое согласие в этом собрании, и да будет эта эпоха вечно памятной в истории благоденствия и процветания государства! Таково стремление моего сердца, таково самое пламенное из моих желаний, такова, наконец, награда, которую я жду за прямоту моих намерений и любовь мою к народу”. Это краткое напутствие короля народным представителям было в своем роде довольно красноречиво: оно показало Генеральным Штатам, что единственная область, в которой они могут “сметь свое суждение иметь” - это область финансов; что единственным мотивом, вынудившим правительство созвать их, было безвыходное финансовое положение; что, соответственно этому, их единственное назначение - наполнить опустевшую государственную казну и открыть государству утраченный кредит. Тронная речь показала твердую решимость со стороны короля идти по стопам” своих предшественников в охранении священных принципов деспотизма; она милостиво обещала забыть все недавние неприятности, нанесенные монарху возлюбленными подданными, “отличительной чертой которых всегда была любовь к своим государям”, - забыть в том случае, если представители нации не будут выходить из пределов “благоразумия и осторожности”. Словом, речь короля вполне раскрыла глаза депутатам на настроение и намерения правительства.

После Людовика XVI произнес речь хранитель печати. Он начал с торжественного заявления, что монарх намерен положить свободу в основу общественного блага. Но вслед затем оказалось, что “свобода” должна мирно уживаться с “порядком”; что “гибельные химеры” отнюдь не должны колебать незыблемых основ абсолютной монархии; что деятельность собрания, наконец, не должна выходить из границ узкой, заранее очерченной программы: народному представительству предоставлялось привлечь к податному обложению высшие сословия; кроме того, оно могло обсудить некоторые изменения в цензурном уставе, а также в уголовном и гражданском законодательстве - и только. Дальнейшие преобразования являлись запретным плодом.

Наконец, Неккер, говоривший после хранителя печати, дал подробный отчет о состоянии финансов и ни словом не обмолвился об общих реформах.

Такое поведение правительства уяснило депутатам третьего сословия, что им остается надеяться только на свои собственные силы, чтобы оправдать доверие своих избирателей. Повод к столкновению с высшими сословиями и двором не замедлил представиться. Таким поводом неизбежно должен был явиться вопрос о способе голосования: депутаты дворянства и духовенства хотели конституироваться и голосовать отдельно, тогда как представители третьего сословия, следуя требованиям своих наказов, настаивали на том, чтобы все собрание объединилось и приняло поголовное голосование. Переговоры бесплодно тянулись в течение шести недель; наконец, третье сословие прибегло к решительной мере. На заседании 17 июня, по предложению Сийеса, оно приняло следующую знаменательную резолюцию:

“Собрание постановляет, что присутствующие депутаты могут и должны немедленно приступить к общей задаче национального преобразования и что они должны работать над ней беспрерывно и беспрепятственно.

“Название Национальное Собрание является единственным, соответствующим собранию при настоящем положении дел - во-первых, потому, что депутаты, входящие в его состав, являются единственными общеизвестными и законно утвержденными представителями; во-вторых, потому, что они посланы непосредственно почти всей нацией; наконец, потому, что, так как представительство едино и нераздельно, ни один депутат, от какого бы класса или сословия он ни был избран, не имеет права выступать отдельно от настоящего собрания.

“Национальное Собрание единогласно постановляет, что все налоги и пошлины, хотя установленные и взимаемые незаконным путем, будут взиматься и впредь в том же порядке, но лишь до того дня, когда впервые будет распущено это собрание, какова бы ни была причина его распущения.

“По прошествии же этого дня, взимание всяких налогов и пошлин, которые не будут определенно, формально и свободно утверждены Собранием, должно совершенно прекратиться во всех частях королевства, какова бы ни была форма его управления.

“Собрание спешит заявить, что лишь только оно, совместно с королем, установит основы национального преобразования, оно займется рассмотрением и обеспечением государственного долга; Собрание заявляет, что оно гарантирует долг государственным кредиторам чувством чести французской нации”,

Народ с восторгом приветствовал постановления депутатов третьего сословия. Их энергия и решительность произвели также громадное впечатление на наиболее оппозиционно настроенные элементы высших сословий; теперь почти все низшее духовенство и некоторые передовые представители аристократии присоединились к Национальному Собранию. Двор решил, что пришло время обуздать зазнавшуюся “чернь”; он задумал насильственный переворот. 20-го июня зал заседаний Национального Собрания был закрыт под ничтожным предлогом, и собравшиеся депутаты нашли его окруженным солдатами. Возмущенное грубым насилием, Собрание решило перейти в городское здание для игры в мяч (Jeu de Paume) и здесь приняло знаменитую присягу: “Мы клянемся впредь не расходиться и собираться везде, где только потребуют обстоятельства, до тех пор, пока не будет создана и утверждена на прочных основаниях конституция Королевства”.

Клятва в Jeu de Paume знаменовала поворотный пункт в истории классовой борьбы французской буржуазии: теперь революция из подготовительного периода перешла в наступательный; все почуяли, что в воздухе запахло бурей. Правительство решило выступить во всеоружии, чтобы окончательно раздавить крамолу. 23 июня Людовик XVI со всей пышностью явился в общую залу заседаний, где были собраны депутаты всех трех сословий. Уверив собрание в своей отеческой любви ко всем подданным, король объявил постановления третьего сословия лишенными силы; затем он выразил желание сохранить старинное разделение на три сословия, как одну из важнейших основ государства; на этой основе он обещал даровать конституцию с тремя палатами, которые будут голосовать по сословиям. Далее была прочтена декларация, выясняющая намерения правительства. Эта декларация была в полном смысле слова издевательством над всеми требованиями нации: за каждым пунктом, обещавшим ту или другую “монаршую милость”, обыкновенно следовал другой пункт, уничтожающий предыдущий. Мы приведем некоторые места этого замечательного документа:

I. Ни одни новый налог не может быть введен и ни один существующий не может быть отсрочен долее определенного законом срока, - без согласия представителей нации.

II. Новые налоги могут быть введены или уже существующие отсрочены только лишь на период времени до следующего созыва Генеральных Штатов.

III. Ввиду того, что займы неизбежно должны сделаться источником увеличения налогов, ни один заем не может быть заключен без согласия Генеральных Штатов; однако, при этом необходимо оговорить, что в случае войны или какой-либо другой национальной опасности монарх имеет право немедленно заключить заем до 100 миллионов франков; ибо король питает твердое намерение никогда не ставить спасение своего государства в зависимость от кого бы то ни было.

IX. Когда формально возвещенные намерения дворянства и духовенства отказаться от своих финансовых привилегий будут осуществлены на их совещаниях6, король твердо намерен санкционировать их и повелеть, чтобы при взимании налогов впредь не наблюдалось никаких различий или привилегий.

XII. Всякая собственность без исключения должна остаться неприкосновенной; под словом “собственность” его величество подразумевает десятины, ценз, ренты, феодальные и сеньорьяльные права и повинности и, вообще, все права и прерогативы, полезного или почетного характера, связанные с владением землей и поместьями или принадлежащие своим носителям лично.

XV. Желая обеспечить личную свободу всех граждан на прочных и солидных основаниях, король приглашает Генеральные Штаты изыскать наиболее пригодные средства для примирения отмены так-называемых предписаний об арестах (lettres de cachet) с поддержанием общественной безопасности и сохранением необходимых предосторожностей либо для защиты семейной чести, либо для быстрого подавления мятежей, либо для охраны государства от результатов преступного соглашения с иностранными державами.

XVI. Генеральные Штаты должны обсудить и довести до сведения его величества наиболее целесообразные средства для примирения свободы печати с уважением к религии, нравам и чести граждан.

XXVII. Его величество желает, чтобы Генеральные Штаты внимательно обсудили преимущества и недостатки государственных налогов, однако, не теряя при этом из виду абсолютной необходимости обеспечить равновесие между приходами и расходами государства.

По прочтении декларации Людовик XVI вторично обратился к депутатам с грозной речью, в которой напоминал им, что ни один из тех проектов не может вступить в законную силу без его утверждения; король заключил следующим высокомерным приказанием:

“Повелеваю вам, господа, немедленно разойтись, и завтра пусть каждый явится в зал, отведенный для его сословия!”

Депутаты дворянства и духовенства действительно по уходе короля немедленно покинули залу. Но представители третьего сословия оставались на своих местах, пораженные и недоумевающие. Из этого недоумения их вывел голое человека, имя которого вскоре прогремело по всей Европе: это был голос Мирабо: “Господа, - вскричал он, - сознаюсь, что то, что вы только что услышали, могло бы явиться спасением для отечества, если бы дары деспотизма не были всегда опасны. Что это за оскорбительная диктатура? Силою оружия, осквернением национального храма - вот каким образом повелевают вам быть счастливыми! И кто дает вам такие приказания? Ваш же уполномоченный! Кто предписывает вам повелительные законы? Тот же уполномоченный; он, который должен получать их от нас, от нас, господа, облеченных неприкосновенностью исполнителей политической миссии; от нас, наконец, от которых единственно ждут верного счастья двадцать пять миллионов, ибо это счастье должно быть добровольно дано и принято всеми. Но свобода ваших совещаний ограничена. Военная сила окружает Генеральные Штаты! Где же враги нации? Неужели Каталина у наших ворот? Я требую, чтобы вы, призвав все свое достоинство, всю свою законодательную власть, свято и ненарушимо хранили вашу клятву; а она не позволяет нам расходиться, раньше чем мы создадим конституцию”.

Едва успел Мирабо произнести эти слова, как вошел обер-церемониймейстер и спросил депутатов, слышали ли они приказание короля. - “Да, милостивый государь, - воскликнул Мирабо, - мы выслушали декларацию намерений, внушенную королю; и не вам, которому не пристало быть выразителем его воли перед Генеральными Штатами, не вам, кто здесь не у места и не вправе говорить, не вам напоминать нам об его речи. Однако, во избежание всяких недоразумений и промедлений, я заявляю, что если вам поручено удалить нас отсюда, то вы должны истребовать распоряжения о применении силы, ибо только сила штыков может заставить нас уйти отсюда”7.

Слова Мирабо были покрыты оглушительными аплодисментами. После него раздалось еще несколько речей, дышавших горячей преданностью народному делу и непреклонной волей отстаивать его до последних сил. Наконец, в свою очередь, поднялся Сийес. Напомнив депутатам о том доверии, с которым народ вручил им свою судьбу, оратор заключил речь следующими пламенными словами: “Мы поклялись, господа - и наша клятва не будет пустой - мы поклялись восстановить французский народ в его правах. Та сила, которая избрала нас на это великое дело, от которой единственно мы зависим и которая сумеет, конечно, нас защитить - эта сила далека от мысли нам крикнуть: Довольно, остановитесь! Она, напротив, толкает нас вперед, она требует от нас конституции; и кто может создать ее без нас? кто может создать ее, если не мы? Есть ли на земле власть, которая могла бы отнять у вас право представлять ваших избирателей? Господа, - многозначительно прибавил Сийес, сходя с трибуны, - мы сегодня то же, что были и вчера!” После этого, по предложению Мирабо, была установлена неприкосновенность членов Национального Собрания.

Историческое заседание 23 июня произвело огромное впечатление в народе и при дворе. Видя решительность народных представителей, Людовик 27 июня, ровно через 4 дня после своей торжественной декларации, повелел тем депутатам дворянства и духовенства, которые еще продолжали заседать отдельно, присоединиться к третьему сословию для совместной выработки конституции. Таким образом Национальное Учредительное Собрание было, наконец, признано официально. Борьба народного представительства с двором вызывала сильное волнение во всех слоях народа. “Невозможно описать, - говорит одна брошюра того времени, - невозможно описать трепета, охватившего всю столицу при словах: король кассировал все. Я чувствовал, как земля горит под ногами. Достаточно было одного знака, чтобы вспыхнула гражданская война. Во всех провинциях замерла торговля, и почти нет хлеба, а что же и делать, как не биться, если умираешь с голоду?” Народ шумными манифестациями выражал свое одобрение депутатам третьего сословия и нередко угрозами заставлял особенно ненавистных ему духовных или дворян присоединиться к Национальному Собранию. Сама гвардия была крайне ненадежна: старая система сословной исключительности давала свои плоды. Среди гвардейцев образовались тайные антиправительственные общества; 11 гвардейцев, заключенных в тюрьму за принадлежность к такой организации, были торжественно освобождены огромной толпой парижан. Только известие о приказе короля депутатам высших сословий присоединиться к Национальному Собранию на минуту внесло успокоение. Это известие было встречено бурной радостью. Дворянство и духовенство служили мишенью для неистощимого французского остроумия. В народе говорили, что они согласились на голосование поголовное (par tête),так как опасались, что будут вынуждены голосовать без головы (sans tête). [НАЦИОНАЛЬНОЕ  СОБРАНИЕ:  ИЮНЬ 1789 г.]

Но вскоре слухи о том, что правительство стягивает в столицу войска, снова подняли волнение. По предложению Мирабо, Национальное Собрание потребовало отозвания войск. Но король отвечал, что войска предназначаются “для подавления или, вернее, предупреждения новых беспорядков, для поддержания порядка и охраны свободы совещаний Генеральных Штатов”. В столице было сосредоточено около 30.000 солдат. При крайнем возбуждении народа недоставало только искры, чтобы вспыхнул пожар. Правительство само поспешило бросить эту искру. 11 июля король, действовавший, как и всегда, под внушением придворной партии, уволил Неккера. Весть об отставке популярного министра вызвала страшное возмущение в народе. Лозунг “к оружию!”, данный одним из ораторов Пале-Рояля, знаменитым впоследствии Камиллом Демуленом, указал выход этому возмущению. Начались деятельные приготовления к восстанию; в самое короткое время была заготовлена масса оружия, и сформировано гражданское ополчение. Двор мог рассчитывать почти исключительно на иностранные полки; вся гвардия перешла на сторону народа. Этот переход был роковым для правительства - он решил судьбу восстания. 14-го июля произошла первая решительная схватка, которая закончилась полным, поражением правительственных сил; восставшие парижане взяли приступом грозную твердыню абсолютизма - Бастилию. Немедленно парижским мэром был назначен президент Национального Собрания Бальи, а начальство над народной милицией поручено генералу Лафайету, завоевавшему себе громкую известность в войне за независимость северо-американских колоний. [А.Люблинская. Бастилия и ее архив; С.Лотте. «Дело Ревельона»]

Победа революционного народа в Париже чрезвычайно подняла дух народа во всей Франции; во всех городах, по образцу Парижа, образовывалось гражданское ополчение, получившее название национальной гвардии; городская бюрократия всюду заменялась революционными муниципалитетами. Боевой клич, раздавшийся из городов, разбудил и сельское население. Ненависть, сдерживаемая долгими веками угнетения, наконец, прорвалась наружу со стихийной силой. Сотнями запылали дворянские замки и монастыри, страна наводнилась разбойничьими шайками, беспощадно грабившими и избивавшими все, что принадлежало к ненавистным “привилегированным”. [З.Чеканцева. Устойчивые слухи в обществе как проявление «коллективного воображаемого»; Ж.Лефевр. «Великий страх» 1789 года; З.Чеканцева. Политические представления французских простолюдинов на исходе Старого порядка; З.Чеканцева. Открытый протест как волеизъявление: Франция XVII-XVIII вв.] Началась массовая эмиграция светской и духовной аристократии. Депутаты дворянства и духовенства, заседавшие в Национальном Собрании, поняли, что их дело проиграно; чтобы самим не погибнуть в волнах разыгравшегося народного моря, им оставалось лишь узаконить то, что фактически уже совершилось. Это и было сделано в знаменитую августовскую ночь. 4 августа 1789 г. собрание с редким единодушием отменило все старые ограничения и привилегии и заложило фундамент гражданского равенства. В эту ночь были уничтожены - крепостное право, десятины, цехи, продажа должностей, привилегии городов и провинций, право охоты и другие привилегии высших сословий, а также установлено податное равенство, отчуждаемость земли и одинаковое право всех граждан на занятие всяких должностей. [НАЦИОНАЛЬНОЕ (УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ) СОБРАНИЕ: АВГУСТ 1789 г.]

Очистив почву от феодального мусора, Собрание могло приступить к постройке нового здания. Прежде всего была выработана знаменитая “Декларация прав человека и гражданина”, главные пункты которой, как мы видели выше, были намечены в наказах третьего сословия города Парижа. Затем началось обсуждение основного вопроса конституции - вопроса о взаимоотношении между монархической властью и народным представительством. Здесь впервые обнаружился разнородный состав Национального Собрания: между тем как заседавшие в ней аристократы стремились к восстановлению абсолютизма, революционная буржуазия твердо отстаивала ограничение королевской власти. Конституционно-демократическая партия, во главе которой стояли самые видные деятели тою времени - Мирабо, Сийес, Лафайет, Бальи [Байи], - должна была выйти победительницей из этой борьбы; по ее требованию было установлено однопалатное представительство и признано за королем право veto, в смысле отсрочки решений собрания. Последним постановлением Учредительное Собрание само же приковывало себе к ноге ядро, тяжесть которого ему не раз пришлось испытать впоследствии.

Двор с тревогой следил за деятельностью Национального Собрания. Он понимал, что последние постановления народных представителей в корне уничтожают его владычество. Наиболее энергичные его представители, с королевой во главе, теперь решились на попытку государственного переворота. Они задумали перевезти короля в Мец, под охрану преданного ему губернатора Лотарингии Будье; предполагалось, что оттуда король с лотарингским войском двинется на Париж и разгонит Национальное Собрание. Таков был план придворной партии; но события решили иначе.

Парижское население давно уже находилось в непрерывном брожении: особенно волновалась наиболее революционно-настроенная часть его - рабочие и ремесленники предместий. К возбуждающему действию политических событий присоединялось влияние самого могучего агитатора - голода, порожденного неурожаем и застоем в промышленности и еще более усиленного революционным переворотом. К началу октября возбуждение в народе достигло такой степени, что национальная гвардия - это детище революционной буржуазии, уже начинавшей скалить зубы по адресу “четвертого сословия” - выставила пушки против беспокойных предместий. Ожесточение, вызванное этой мерой, дошло до апогея при известии о роскошном празднестве в Версале, где придворные и офицеры топтали ногами трехцветную кокарду-символ революции. 5 октября огромная толпа народа, преимущественно женщин, окружила версальский дворец с криками: “хлеба!”. К королю была отправлена депутация, чтобы представить ему нужды парижского населения. Однако, на этот раз король отделался обещаниями; после кровавой стычки между лейб-гвардией и ожидавшими депутацию манифестантами толпа рассеялась, и народная вспышка, казалось, не привела ни к каким результатам.

Но на следующий день толпа парижан, еще грознее, еще многочисленнее, снова окружила дворец. Часть ее проникла в королевские покои, и испуганной королеве, особенно ненавистной народу, едва удалось спастись. Толпа категорически требовала от короля переселения в Париж, и только лишь его согласие могло предупредить кровопролитие. Людовик XVI принужден был согласиться; в тот же день, под конвоем многотысячной торжествующей толпы, он переехал в Париж. Таким образом король очутился во власти парижского населения. [События 5-6 октября 1789 г.]

Вслед за королем переселилось в Париж и Национальное Собрание. Теперь оно с новой силой приступило к дальнейшей разработке конституции. Первым делом был издан декрет, устанавливавший за королем неприкосновенность его особы и конституционный титул “короля французов” и назначавший ему цивильный лист в 30 миллионов франков. Следующей чрезвычайно важной мерой Собрания была конфискация церковных имуществ, которые были объявлены собственностью нации. Продажа этих имуществ, давшая возможность погасить большую часть государственного долга, вызвала колоссальный переход феодальной собственности на землю в руки нового общественного класса - буржуазии. К тому времени победоносная буржуазия, шедшая в качестве авангарда во главе революционной армии, разрушавшая бесчисленные бастилии старого порядка под знаменем “свободы, равенства и братства”, уже начала проявлять свой истинный характер. В процессе строительства, последовавшем за периодом революционной ломки, в ней неизбежно должно было возникнуть стремление обособиться, выделиться из разнородной массы третьего сословия, в качестве отдельного класса, со своими особыми классовыми интересами. Особенно ярко выразилось это стремление в избирательном законе 1789 г. Учредительное Собрание установило двухстепенную систему выборов, основанную на цензе. Все французские граждане были разделены на активных и пассивных. Активным назывался всякий гражданин, достигший 25 лет и плативший не менее 3 франков в год прямых налогов (трехдневная заработная плата). Все остальные граждане назывались пассивными. Избирательным правом пользовались только активные граждане; они одни составляли первичные собрания, которые избирали выборщиков из своей среды. В выборщики мог попасть лишь тот, кто вносил налогов около 10 франков в год (десятидневная заработная плата). Наконец, депутатом мог сделаться только землевладелец, имевший участок земли, стоимостью от 150 до 400 фр. и вносивший в казну серебряную марку (около 54 франк.) налогов. Такой тщательный фильтр, разумеется, служил для буржуазии прекрасным предохранительным средством от политического влияния пролетариата8.

Немногие истинные защитники народных прав гневно клеймили буржуазию за измену ее верному союзнику. Так, демократический журналист Марат, прозванный “Другом народа”, писал в июле 1790 года в своем воззвании “К обездоленным гражданам предместий”: “Нет в мире такой силы, мои дорогие соотечественники, которая могла бы отнять у вас права граждан, смехотворно названные правами активных граждан. IV статья Декларации прав гласит, что все граждане одинаково допускаются ко всяким должностям, без другого различия, кроме своих талантов и добродетелей. Тем более способны вы подавать свой голос на выборах. Прямой налог, которого требует от вас стеснительный декрет, совершенно произволен, так как этот декрет, изданный после Декларации прав, противоречит ей, так как этот декрет носит чисто уставный характер; а между тем Декларация прав есть незыблемая основа конституции. Кроме того, неужели недостаточно многочисленных услуг, которые вы оказали отечеству, и тех тяжелых пошлин; которые вы ежедневно уплачиваете казне на предметах потребления?..” Подобными обращениями демократическая печать развивала политическое сознание в низших слоях народа. Не менее важное влияние на политическое воспитание масс оказывали народные клубы. В наиболее популярных клубах - якобинцев и кордельеров - господствовали выдающиеся вожди демократической левой: здесь упражняли свои ораторские таланты Робеспьер, Дантон, Марат, Камилл Демулен. Отсюда гремело их могучее слово, увлекая народные массы все вперед и вперед - на пути революционной борьбы.

Параллельно с законодательной деятельностью Национального Собрания шла и административная. Вся Франция была разделена на 83 департамента, департаменты - на округа, округа - на кантоны. В городах получило огромное значение новое общинное управление. Каждая община или коммуна управлялась генеральным советом и муниципалитетом. Во главе коммуны стоял мер. В соответствии с делением на департаменты был выработан новый порядок судопроизводства и гражданская организация духовенства. Каждый департамент стал епархией. Духовенство из привилегированного сословия превратилось в коллегии чиновников, состоящих на жалованьи у государства и обязанных приносить гражданскую присягу.

Последним постановлением Учредительное Собрание подало повод к нескончаемым раздорам и создало себе упорного и могущественного врага. Даже большинство низшего духовенства, служившего до того времени поддержкой Собрания, теперь обратилось против него. Людовик, со своей стороны, подливал масла в огонь отказом утвердить декрет о гражданской организации духовенства. Отношения еще более обострились после вмешательства папы, который запретил духовенству давать гражданскую присягу. Приходские священники, имевшие большое влияние среди темных и невежественных масс сельского населения, усердно старались восстановить его против нового порядка вещей; таким образом ошибка Учредительного Собрания, не объявившего отделения церкви от государства, увеличила кадры контрреволюционной армии.

Между тем в этой армии шли деятельные приготовления к решительной битве. Штаб-квартира ее находилась в Кобленце. Здесь под знаменем графа д'Артуа собрались толпы эмигрантов, которые употребляли все усилия, чтобы склонить иностранные державы объявить войну революционной Франции. Одновременно с тем, они старались через посредство двора подкупом привлечь на свою сторону наиболее выдающихся членов Национального Собрания. Подкупленный Мирабо из грозы правительства теперь превратился в его опору. Благодаря его влиянию, Собрание отвергло проект, направленный против эмигрантов. Он готовил уже проект новой конституции, значительно расширявшей власть короля - когда внезапная смерть разрушила его планы. Прах гениального деятеля, к несчастью, запятнавшего позорной слабостью свое великое имя, был с необычайной торжественностью похоронен в Пантеоне.

Лишившись своей поддержки, с которой связывалась масса надежд, придворная партия задумала решительный шаг: начались энергичные приготовления к бегству короля. В то же время двор старался усыпить бдительность Национального Собрания опубликованием подложных писем короля к эмигрантам и заграничным послам, в которых Людовик XVI выражал непоколебимую преданность конституции. Эти письма действительно произвели свое действие; удача казалась обеспеченной. 20 июня 1791 года король со всей семьей бежал из Парижа. Но хитро задуманному плану придворных улисов суждено было разбиться о простую случайность: по дороге Людовик XVI был узнан в городке Варение, арестован местными властями и возвращен в столицу. Здесь он был немедленно отрешен от власти и заключен под стражу в Тюльери. [ВАРЕННСКИЙ КРИЗИС]

Бегство короля вызвало в народе волнение; оно перешло в бурное возмущение, когда был обнародован манифест, оставленный Людовиком перед бегством. В этом воззвании король окончательно сбрасывал с себя маску; он объявлял, что признавал конституцию и постановления Национального Собрания только в силу принуждения и жаловался на оскорбления, наносимые ему нацией. Таким образом, всплыло наружу лицемерие короля и происки придворной партии. Все это породило страшное озлобление в народе и усиление республиканской партии, которая до того времени была довольно незначительной. Однако, Национальное Собрание отнюдь не отражало общественного настроения. Оно уже свершило все, что могло свершить в прогрессивном направлении, и теперь было занято охраной созданного им буржуазного “порядка”. Достигшая политической власти буржуазия нашла в конституционной монархии наилучшую форму для своего классового господства. Она не нуждалась в более демократической форме, грозившей ей нашествием той самой “черни”, которую давно уже приходилось сдерживать в должных пределах всевозможными средствами - от избирательных фильтров до пушек включительно. Итак, не прошло и месяца после бегства короля, как Национальное Собрание снова вручило ему власть. Этот акт был сигналом к взрыву народного негодования. В тот же день в клубе якобинцев была составлена петиция, требовавшая низложения короля; а на следующий день, 17 июля 1791 года, громадная масса народа собралась на Марсовом поле для подписывания петиции. Но Национальное Собрание приказало муниципалитету во что бы то не стало помешать этому. Как только стало известным стечение народа на Марсовом поле, там было выставлено красное знамя в знак военного положения. Вскоре на поле явился мер Бальи и начальник национальной гвардии Лафайет со своими войсками и орудиями. Когда на требование разойтись народ ответил криками возмущения, Лафайет приказал войскам стрелять. Толпа разбежалась, оставив несколько сотен убитых и раненых. Алтарь отечества, сооруженный буржуазией в память взятия Бастилии, впервые обагрился народной кровью. В этой крови получила крещение буржуазная конституция 1791 года.

3 сентября конституция была выработана в окончательном виде. Всецело приспособленная к интересам высшей буржуазии, она страдала половинчатостью и нередко впадала в вопиющее противоречие со своей основой - “Декларацией прав человека и гражданина”, столь торжественно возвещенной миру. Полное равенство всех граждан перед законом так же плохо мирилось с имущественным цензом, исключавшим из избирательного права массу неимущего населения, и в частности, весь пролетариат, - как и “марциальное право”, т.-е. правила военного положения - с “естественным правом” сопротивления гнету и насилию; не менее трудно было согласовать провозглашенную Декларацией свободу личности с воспрещением всех рабочих обществ и ассоциаций. Понятно, поэтому, что такая конституция не могла удовлетворить неимущие классы, политически развившиеся в процессе революционной борьбы под влиянием благодетельных уроков буржуазии; они начинали понимать, что до сих пор занимались только вытаскиванием каштанов из огня для новой, денежной аристократии, выросшей на развалинах старой землевладельческой; они ощущали потребность дать дальнейшее развитие революции, “дополнить революцию”, по выражению одного из выдающихся их вождей - Дантона. Эта угнетенная, устраненная от пользования “правами человека” масса мелкого мещанства и пролетариата должна была толкать революцию вперед - в этом состояла ее историческая роль. Внешний повод для этого поступательного движения должны были давать, между прочим, те многочисленные зародыши новых столкновений, которые содержала в себе конституция. Главнейшим из них являлось право отсрочивающего veto, предоставленное королю.

3. Законодательное Собрание

Закончив свою миссию, Учредительное Собрание распустило себя; но до самораспущения оно решило, что члены первого Национального Собрания не могут быть избранными во второе. Благодаря этому постановлению Законодательное Собрание, открывшее свои заседания 30 октября 1791 года, по составу своему значительно отличалось от Учредительного. Буржуазные конституционалисты, господствовавшие в этом последнем, были крайне немногочисленны в Законодательном Собрании; они образовали в нем консервативный лагерь. Подавляющее большинство в Собрании составляли демократические элементы, которые группировались в две партии. Более умеренные жирондисты представляли республикански настроенную буржуазию. Воодушевленные идеалами классической древности, они мечтали устроить во Франции нечто вроде античной республики с господством философов и художников; жирондисты забывали при этом, что античные государства, основанные на рабстве, имели весьма мало общего с Францией конца XVIII века, уже вступившей на путь капитализма. Левая Законодательного Собрания, состоявшая из так-называемых монтаньяров, являлась представительницей трудящихся классов. Вне Собрания партия монтаньяров, или Гора, находила себе опору в народных клубах и революционных массах предместий. Вместе с обновлением народного представительства изменился и состав коммуны; во главе ее стал видный жирондист Петион, пользовавшийся большой популярностью в народе. Теперь, с проникновением в нее демократических элементов, парижская коммуна становилась крупной общественной силой.

Законодательное Собрание начало свою деятельность при трудных условиях; внутри Франции кипели постоянные волнения, усердно раздуваемые интригами двора и не принявших присягу священников; извне ей грозила война, которая давно уже подготовлялась эмиграцией, с братьями короля во главе. Еще 27 августа 1791 года прусский король с австрийским императором издали так-называемый пильницкий манифест, который призывал всех европейских монархов соединиться для искоренения во Франции революционной крамолы, угрожающей “основам” всех монархических государств. Этот манифест дал сигнал к военный приготовлениям со стороны держав и вызвал новый усиленный поток эмиграции из Франции. Когда эмигранты укрепились настолько, что могли уже выставить 60-тысячное войско, появился новый, кобленцский манифест, в форме послания к королю, в котором оба его брата, граф Прованский и граф Д'Артуа, объявляли противозаконными все события во Франции, начиная с 1789 года. Этот открытый вызов показал Собранию необходимость решительных мер. 9-го ноября оно постановило, что каждый эмигрант, который к 1 января 1792 года не вернется во Францию, будет присужден к смертной казни, а его имущество - конфисковано в пользу казны. Но Людовик немедленно наложил на этот декрет свое veto, чем и обнаружил всю неискренность своих конституционных присяг. Этот конфликт должен был открыть собою ряд других, неизбежно вытекавших из роковой ошибки конституции. Такое поведение короля, разумеется, усиливало недоверие к нему; однако, Законодательное Собрание пока оставалось на почве парламентаризма и не решалось на открытый разрыв с королем. Чтобы смягчить дурное впечатление от своего поступка, Людовик XVI призвал к правлению министров из большинства Собрания и стал поддерживать требования жирондистов, которые добивались объявления войны. Впрочем, он действовал тут на два фронта, так как втайне действительно желал войны, сулившей ему впереди заманчивую перспективу восстановления абсолютизма. 20 апреля 1792 года король лично явился в Собрание и предложил объявить войну Австрии; его предложение было принято громадным большинством, несмотря на энергичное сопротивление более дальновидных монтаньяров.

Однако, первые шаги французской армии оказались неудачными. Это обстоятельство, в связи с открытыми приготовлениями двора к государственному перевороту, вызвало сильнейшую тревогу во всей Франции; все слои общества боялись за свои революционные завоевания, добытые столь дорогой ценой. В виду угрожающей опасности Собрание издало два важных декрета: в силу первого, священники, не принявшие присягу, подлежали ссылке за антиконституционную агитацию в народе; вторым - предписывалось образовать близ Парижа лагерь из 20.000 вооруженных федератов из провинций. Но оба декрета постигла одинаковая участь - король немедленно наложил на них свое veto. Вообще Людовик XVI, приободренный надеждой на восстановление своей власти, теперь поднял голову; не довольствуясь своими veto, он очистил министерство от жирондистских элементов и снова преобразовал его в роялистском духе.

Несмотря на эти вызовы со стороны двора, жирондисты все еще продолжали держаться своего парламентского метода. Оставляя за королем право veto, они решили внушительной демонстрацией побудить его к более умеренному пользованию этим правом. К их услугам был вполне пригодный элемент для этой цели - вечно волнующееся население предместий. 20 июня 1792 года жирондисты привели в исполнение свой план. Но демонстрация вместо внушительной оказалась довольно безобидной и отнюдь не могла произвести желаемого действия. Она привела лишь к тому, что двор, убедившийся в слабости жирондистов, еще более воспрянул духом.

Между тем получилась весть, что к австрийским войскам присоединились и прусские. Это усиление неприятельских сил и сознание близости серьезной опасности вызвало в пароде необычайное возбуждение; никто уже не считался ни с королевским veto, ни с нерешительностью Законодательного Собрания: народная волна прорвала парламентские плотины и хлынула в Париж. Из провинции отовсюду стекались в столицу массы федератов, исполненные патриотического воодушевления и готовые умереть, защищая свободу. Само Собрание в этот критический момент поднялось на небывалую высоту; оно постановило, что в случае крайней необходимости имеет право объявить отечество в опасности; с этого момента все правительственные учреждения функционируют беспрерывно, все граждане, способные к ношению оружия, призываются в национальную гвардию, и всякая попытка к восстанию карается смертью. Это постановление впервые разрушало конституционные перегородки между народным представительством и народом и ставило Собрание в конфликт с короной. 11 июля получилась весть о приближении неприятельской армии; Собрание немедленно объявило отечество в опасности. Двор теперь только понял шаткость своего положения. Сношения короля с иностранными кабинетами ни для кого не составляли тайны; Париж кипел негодованием против тюльерийских изменников, предавших отечество врагу; уже начинали раздаваться требования низложения Людовика XVI. При таких условиях недоставало только последней капли, чтобы чаша переполнилась. Такой каплей явился брауншвейгский манифест.

25 июля 1792 года во Франции стал известным манифест, опубликованный главнокомандующим прусской армии, герцогом Брауншвейгским. Именем императора австрийского и короля прусского он в самых надменных выражениях призывал французов к повиновению законным властям, грозя в противном случае истребить всех жителей и предать Париж полному разрушению. Угрозы манифеста, вместо ожидаемого действия, произвели прямо противоположное. Возбуждение достигло своего зенита. Теперь все классы общества слились в одном единодушном крике: “долой Людовика XVI!”. 9-го августа napi-жские секции заявили Собранию, что если до полуночи король не будет смещен, то раздастся набат, и вспыхнет восстание. Но к Собранию уже вернулась его обычная нерешительность; оно колебалось исполнить требования секций. Поведение Собрания показало парижскому народу, что для спасения Франции остался только один путь- революционный. В полночь с 9 на 10 августа раздался набат, и толпа вооруженных граждан устремилась к королевскому замку. Одновременно с этим выбранные секциями комиссары свергли старую коммуну и взяли в свои руки власть над городом. С этого момента начинается огромное влияние парижской Коммуны на ход революции. Узнав о приближении восставших, король с семьей отправился в Законодательное Собрание и отдал себя под его защиту. Между тем во дворце кипела бешеная борьба, которая после страшного кровопролития кончилась победой народа. Видя невозможность медлить долее, Собрание, наконец, узаконило совершившийся факт: оно объявило низложение Людовика и заключило его под стражу в башню Тампль. [«ОТЕЧЕСТВО в ОПАСНОСТИ!»:  международное и военное положение 1791-92 гг.]

Падение монархии произвело громадный переворот в политической сфере. Господство над Парижем, а через него над всей Францией, перешло к революционной коммуне, созданной 10-го августа. Вся коммуна состояла из горячих республиканцев; через министра юстиции Дантона - одного из главных деятелей 10-го августа - она пользовалась влиянием в министерстве, через клубы якобинцев и кордельеров - в народных массах, через Марата и других революционных журналистов - в демократической печати. Теперь вошли в законную силу те декреты, которых не хотел утвердить Людовик, а именно: декреты против эмигрантов, против духовенства, отвергавшего гражданскую присягу, и декрет относительно федерационного лагеря. Но коммуна не удовольствовалась этими мерами. Она взяла в свои руки полицейские обязанности и учредила, так-называемый, комитет надзора (comité de surveillance), который пользовался правом отдавать приказы об арестах. Этот комитет, состоявший под руководством Марата, немедленно арестовал множество лиц, подозревавшихся в сношениях с двором. Для суда над ними был учрежден “трибунал 17 августа”, который и осудил некоторых из заключенных на смертную казнь. Но это не могло успокоить волнения в народе, в котором еще слишком свежо было воспоминание о крови, пролитой 10 августа. Между тем пруссаки взяли крепость Лонгви и направились к Вердену. В случае падения Вердена, перед ними был открыт путь в Париж. Теперь становилось неотложным массовое выступление французов против неприятеля.

Но неприятель грозил не только извне: внутренние враги, наполнявшие , парижские тюрьмы, могли стать не менее опасными, после ухода из столицы наиболее энергичных революционеров. При таких-то обстоятельствах, ожидая со дня на день вторжения неприятельских армий, терзаемая опасением государственного переворота со стороны роялистов, коммуна решилась на чрезвычайные меры. 2-го сентября все заключенные в тюрьмах были предоставлены во власть возбужденных парижан; в тюрьмах начался дикий самосуд; все роялисты и священники, признанные -виновными после допроса, подвергались беспощадному избиению. Народная расправа тянулась 4 дня; число жертв ее определяется приблизительно в 1.000 человек. Ответственность за сентябрьские события обыкновенно возлагают на Дантона и Марата; однако, в этой, как и вообще в подобных случаях, отдельные лица являются лишь исполнителями общей воли; сотни роялистов, погибших 2-6 сентября 1792 года, пали жертвой народного гнева. Нанеся смертельный удар внутренним врагам, революционная демократия напрягла все силы для отражения врагов внешних. 20 сентября произошла решительная битва при Вальми, в которой французы на голову разбили пруссаков и заставили их отступить. Потерянные было крепости Лонгви и Верден снова перешли к французам. Памятный день 20 сентября 1792 года, когда революционная Франция могучим усилием отразила наступление реакционной Европы, ознаменовался и другим историческим событием: в этот день Законодательное Собрание уступило свое место Национальному Конвенту, созыв которого был решен еще 10 августа.

4. Национальный Конвент

Выборы в Конвент были произведены на основе всеобщего избирательного права. Это обстоятельство много способствовало тому, что по составу своему Конвент был гораздо демократичнее Законодательного Собрания. Этот великий парламент, вписавший немало блестящих страниц в историю Франции, был проникнут республиканским духом. Конституционалисты в нем совершенно отсутствовали или, по крайней мере, не проявлялись. Правую Конвента занимал жирондистская партия, гордая талантами и красноречием своих вождей: Бриссо, Кондорсе, Верньо, Гаде, Жансонне, Бюзо, Луве, Барбару, Иснар, Петион - вот та знаменитая плеяда, которая прославилась уже в эпоху Законодательного Собрания. Левая была занята якобинцами, получившими прозвание монтаньяров, благодаря тому, что они сидели на высоких местах. Партия монтаньяров, или Гора, тесно сплотилась вокруг трех своих руководителей: Робеспьера, Дантона и Марата. Эта партия насчитывала в своих рядах еще много других замечательных деятелей. Здесь были: Камилл Демулен, пылкий оратор Пале-Рояля, призывавший парод к оружию 12-го июля, Сен-Жюст и Кутон, составлявшие впоследствии с Робеспьером знаменитое трио, атеист и космополит Анахарсис Клотц, прозванный “оратором человеческого рода”, Филипп-Эгалите, двоюродный брат Людовика XVI, епископ Грегуар, Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенн, Фабр д'Эглантин и др. В центре Конвента заседали так-называемые “болотные жабы”, т.-е. нерешительные, колеблющиеся элементы, примыкавшие, смотря по обстоятельствам, то к Горе, то к Жиронде. В эпоху революционных бурь, когда партии боролись и гибли одна за другой, эти осторожные люди притаились на дне своего болота; они выжидали благоприятного момента, чтобы безопасно вынырнуть на поверхность и после террора “поставить на очередь дня” - реакцию.

Первым делом Конвента было провозгласить отмену королевской власти, которая фактически уже перестала существовать с 10-го августа. Предложение по этому поводу, исходившее из рядов Горы, первоначально встретило отпор со стороны жирондистов, которые требовали предварительного обсуждения вопроса. Ему грозила опасность застрять в нескончаемых прениях, когда поднялся Грегуар и своей краткою, но сильною речью положил конец всем дебатам. “К чему нам обсуждать, - воскликнул знаменитый епископ, - когда все согласны? Короли - это то же в нравственной области, что чудовища в мире физическом. Всякий двор - это мастерская преступлений и логовище тирана. История королей -  не что иное, как мартиролог наций. Если мы все одинаково проникнуты этой истиной, то зачем же нам ее обсуждать? Я требую, чтобы мое предложение было поставлено на голосование”. Эти пламенные слова увлекли все собрание. Теперь раздались требования, чтобы декрет Конвента был редактирован в самой простой форме, так как он достаточно мотивирован днем 10-го августа и историей преступлений Людовика XVI. Подвергнутый голосованию, декрет был единогласно принят в следующей формулировке:

“Национальный Конвент постановляет, что королевская власть во Франции уничтожается”. На следующий день, 22 сентября, было введено новое летосчисление, началом которого Конвент объявил 1792г., как первый год Республики. Единодушие, царившее в Конвенте в самом начале его деятельности, не могло быть продолжительным. Противоположность между двумя его господствующими партиями должна была прорваться наружу. А эта противоположность была настолько резкой, противоречие являлось настолько непримиримым, что о каком-либо компромиссе между Горой и Жирондой не могло быть и речи. Исполненные идеалов “свободы, равенства и братства”, жирондисты хотели осуществить их для “всего народа”. Но где был народ, по понятиям жирондистов? Они, конечно, не относили к нему старых привилегированных сословий; “народ” жирондистов был тот же народ, о котором говорил аббат Сийес в своей брошюре: “Qu'est се que le Tiers-État?”, о котором писал Барнав в своем “Introduction à la Révolution Française”: другими словами, это было третье сословие. Однако, в действительности не все элементы третьего сословия пользовались одинаковой симпатией жирондистов. Их чисто-отвлеченное восхищение героическими гражданам! предместий разбивалось о реальную действительность при каждом непосредственном столкновении с нею: тогда героические граждане исключались из “народа” и превращались в чернь, в “смрадных, мерзких чудовищ”, о которых с отвращением говорит Бюзо в своих мемуарах. Таким образом, будучи в теории ярыми демократами, жирондисты на практике стремились к олигархии имущественной и умственной аристократии; они представляли собою лишь республиканское издание буржуазных конституционалистов 1789 года.

Совершенно не таковы были социально-политические идеалы их противников. Понимая непримиримость интересов высшей буржуазии с интересами трудящихся классов, монтаньяры отнюдь не являлись защитниками “всей нации”; они хотели доставить господство лишь низшим трудящимся слоям населения. При глубоком принципиальном различии обе партии расходились также в тактических взглядах. Монтаньяры для достижения своих целей, не останавливались перед самыми энергичными средствами, которые своей “недемократичностью” устрашали умеренных жирондистов. Чтобы вывести Францию из тяжелого кризиса, переживаемого ею в ту эпоху, Гора считала необходимой твердую централизацию государственной власти и временное преобладание Парижа над департаментами.

Такие взгляды навлекли на монтаньяров обвинения во властолюбии, в желании восстановить деспотизм в новой форме. 25-го сентября жирондист Ласурс впервые выступил открыто в Конвенте с этими обвинениями. Его речь ярко отражала контраст между централизмом Горы и федералистическими стремлениями Жиронды. “Я боюсь деспотизма Парижа, - говорил Ласурс; - я не хочу, чтобы те, кто руководит в нем общественным мнением, совращая его с пути, господствовали в Национальном Конвенте и во всей Франции. Я не хочу, чтобы Париж, подпавший под власть интриганов, стал играть во французском государстве такую роль, какую играл Рим в государстве римском. Я хочу, чтобы влияние Парижа свелось к одной восемьдесяттретьей части, как и влияние всякого другого департамента; я никогда не покорюсь его игу”... Заключительные слова речи Ласурса метили прямо в вождей Горы. “Здесь есть партия, - воскликнул он, - которая хочет лишить Конвент популярности, партия, которая хочет подчинить его себе и погубить, которая хочет царствовать под другим названием, сосредоточив всю общественную власть в руках нескольких личностей...” После Ласурса взошел на трибуну другой жирондист, который прямо обвинил Робеспьера в стремлении к диктатуре. Робеспьер стал защищаться; он напоминал о своих заслугах делу свободы и доказывал голословность обвинения. Его длинная речь часто прерывалась угрозами и криками негодования со стороны жирондистов. Их возмущение еще более усилилось, когда на трибуне появился Марат. “Друг народа” открыто заявил, “что мысль о диктатуре высказывал он один; что он действительно советовал народу избрать энергичного, решительного диктатора, но лишь при том условии, чтобы приковать ему к ноге ядро, т.-е. ограничить его власть правом рубить преступные головы врагов свободы. Если вы не можете возвыситься до моих взглядов, - гордо прибавил Марат, - то тем хуже для вас”. Но жирондисты хотели, во что бы то ни стало, добиться обвинительного декрета против ненавистного им якобинца. Они привели одну из старых статей, помещенных в его органе, из которой заключили о стремлении Марата дискредитировать Конвент в глазах народа. Но Марат блестяще опроверг и это обвинение указанием на свежий номер своей газеты, в котором он клялся всегда подчиняться решениям Национального Собрания. Конвент принужден был отклонить обвинение. Гора закрепила свою победу, заставив Конвент объявить единство и нераздельность республики.

С этого времени популярность Горы значительно возросла; мужество вождей демократии, их смелая, полная достоинства защита, сильно возвысили их во мнении народа. Поведение жирондистов, наоборот, показало их с невыгодной стороны; неосновательность их нападок, ожесточение, с которым они преследовали своих противников, произвели самое дурное впечатление. Главной их опорой стали южные департаменты, где они имели много сторонников. Но революционное население парижских предместий, своим вмешательством всегда определявшее ход революции, теперь все более отворачивалось от жирондистов и все более переходило на сторону Горы по мере того, как научалось различать своих истинных защитников. Это именно обстоятельство и привело впоследствии жирондистскую партию к ослаблению и гибели.

1 Вольтер. Ред.

2 Среди французского духовенства, общая численность которого определялась приблизительно в 130.000, насчитывалось около 60.000 монахов и монахинь.

3 Ливр - старинная французская монета, приблизительно равняется франку: 1 ливр= 0,98 Фр.

4 Деятельность Лавуазье по откупу, как доказал его биограф Гримо, опираясь на подлинные документы, была вполне безупречна. Ред.

5 “Les Confessions” de J.-J. Rousseau, p. 143-144.

6 Курсив наш. - К.Б.

7 Такова редакция заключительной фразы Мирабо по официальному “Moniteur”. Что же касается знаменитых слов его: “Мы собрались здесь по воле народа, и нас можно прогнать отсюда только силой штыков!” - то подлинность их - вопрос спорный.

8 При утверждении “Конституции 1791 г.” Собрание отказалось от избирательного ценза для депутатов, но взамен повысила ценз для выборщиков: 200 фр. налога с недвижимого имущества, или 150 фр. квартирного налога. Ред.

ГЛАВА I. Вопрос об участи Людовика XVI становится на очереди. Доклады комиссий: виновен ли Людовик XVI? подлежит ли он суду?

ГЛАВА II. Прения по вопросу о королевской неприкосновенности. - Настроение департаментов. Открытие железного шкафа. Конвент решает судить Людовика XVI

ГЛАВА III. Обвинительный акт

ГЛАВА IV. Жизнь королевской семьи в Тампле. Допрос Людовика XVI.  Тактика жирондистов

файл в формате pdf, 340 кб

ГЛАВА V. Речь защитника (Десеза)

ГЛАВА VI. Прения по поводу защитительной речи. Жирондисты предлагают апелляцию к народу

файл в формате pdf, 330 кб

ГЛАВА VII. Продолжение прений об апелляции к народу. Речь Барера

ГЛАВА VIII. Поименное голосование. Приговор Национального Конвента. Последние минуты Людовика XVI. Казнь его

ПРИЛОЖЕНИЯ

Документы, найденные в железном шкафу

a) Письмо Лапорта королю от 21 марта 1791 г.

b) Письмо короля Лафайету от 23 июня 1790 г.

c) Письмо Лапорта королю от 19 апреля 1791 г.

d) Письмо Лапорта королю от 22 апреля 1791 г.

е) Записка, помеченная рукою короля

f) Письмо Лапорта королю от 23 февраля 1791 г.

g) Письмо Людовика XVI епископу Клермонскому

h) Ответ епископа Клермонского королю

Речь Марата по поводу суда над Людовиком XVI

файл в формате pdf, 240 кб

21 января 1793 года: казнь или убийство? - дискуссия

©   Vive Liberta   2003-2008

В е к Просвещения