Благодаря своему успеху в суде, Максимилиан познакомился со многими людьми, принадлежавшими к аристократическому кругу. Его там очень уважали. Лучшие дома Арраса были счастливы принимать его у себя. Если бы мой брат любил богатство и почести, он безусловно имел бы возможность удовлетворить свою страсть, женившись на одной из богатых наследниц Арраса, но его бескорыстие и безразличие к своим личным делам всегда отстраняли его от этой мысли. У него было много друзей, которых он очень любил. В числе них был Ледюк, бывший адвокат, человек высоких достоинств; Эме, настоятель аррасского собора, прозванный друзьями мудрым; Девик, тоже настоятель собора, бывший преподавателем колледжа Людовика Великого в то время, когда там учился Максимилиан; они любили друг друга, как два брата; Бюиссар, очень почтенный ученый; Ланглуа, Шарман, Ансар и другие - все молодые, талантливые адвокаты. Мой брат считал в числе своих друзей также Рюзе - прокурора, Дюбуа-де-Фоссе, который потом был мэром Арраса, и других; но впоследствии он узнал, что их дружба не была искренней.

Я только что перечислила имена его друзей истинных и мнимых, но я обойду молчанием его врагов, так как были и они. Кто бы сказал, что такой мягкий человек, отличающийся таким любезным обращением, мог иметь врагов? Это происходило потому, что он был человеком с достоинствами, с большими достоинствами, а есть люди, которые не прощают достоинств в других, так же как некоторые женщины не прощают красоты в других женщинах. Когда моему брату говорили, что у него есть враги, он этому не хотел верить и говорил: «Что я им сделал?» Я хорошо знаю, что он им сделал. С некоторыми из них он не хотел вести знакомства, потому что они были дурных нравов или сомнительной честности. Можно ясно представить себе несправедливость людей, когда узнаешь, что большинство из врагов моего брата имело зуб против него только потому, что при встрече с ними на улице он их не заметил, а поэтому не ответил на их поклон. Максимилиан был очень рассеян, или, вернее, очень задумчив. Он проходил иногда мимо своих друзей, не замечая их. Вот что вызвало обвинение его в гордости, выставленное против него его врагами. Он - гордый! Он, который всех людей считал братьями! Он, который был самым пламенным апостолом равенства! Вот так-то всегда старались извращать его личность и стремления и ставили ему в вину самые невинные поступки.

Пусть судят по нижеследующему, насколько Максимилиан был рассеян. Однажды мы провели вечер у наших друзей и вместе возвращались домой довольно поздно, как вдруг мой брат ускоряет шаги, совсем забыв, что сопровождает меня. Он оставляет меня позади, возвращается домой один и запирается в своем кабинете. Я прихожу несколько минут позднее его. Я нашла эту рассеянность столь забавной, что, видя, как он уходит вперед таким быстрым шагом, я ему позволила удалиться, не дав заметить, что я с ним. Я захожу в его кабинет, где и застаю его облаченным в домашний халат и сосредоточенно работающим. Он меня спрашивает, откуда я так поздно возвращаюсь одна; я ему отвечаю, что если я возвращаюсь одна, так только потому, что он меня оставил посреди улицы и стремительно вернулся домой. Тогда он вспомнил это обстоятельство, и мы принялись оба хохотать над таким комичным происшествием.

Мой брат выдвинулся не только в адвокатуре. Он подвизался также с успехом на литературном поприще. «Общество Искусств и Наук города Меца» объявило в 1784-85 гг. конкурс на следующую тему: «Каково происхождение предрассудка, налагающего на всю семью позор наказания, примененного к одному из членов семьи? Не является ли этот предрассудок скорее вредным, чем полезным?» Мой брат, всегда возмущавшийся несправедливостью, горячо ухватился за этот случай, чтобы заклеймить широко распространенный предрассудок, и послал на конкурс рассуждение, в котором очень красноречиво разобрал оба предложенных вопроса и разрешил второй в положительном смысле.

Рассуждение Максимилиана было премировано⁸). У меня его нет сейчас под рукой, но доводы, которыми он клеймит несправедливый предрассудок, налагающий на целую семью неизгладимый позор только потому, что в этой семье нашелся один преступник, - эти доводы меня поражают еще и сейчас своей силой и убедительностью. О, мой брат, когда ты писал это рассуждение, ты не предвидел, что наступит день, когда твою несчастную сестру, жертву этого же предрассудка, будут преследовать и изгонять только потому, что она принадлежит к семье Робеспьера, этого самого добродетельного из людей, которого обезобразила клевета, сделав его преступником и чудовищем! О, мой брат, когда ты вопрошал свое доброе сердце и свою чистую совесть, ты был далек от мысли, что наступит день, когда единственный отпрыск твоей семьи не будет иметь места, где преклонить голову, потому что негодяи очернили твою репутацию! Не думай, дорогая тень, что оскорбительное клеймо, которое наложили на наше имя твои клеветники, заставило меня покраснеть хотя один раз. Я горжусь, что ношу твое имя! Я горжусь, что я одной с тобой крови, что я сродни великому Робеспьеру, непоколебимому врагу всякой несправедливости, всякого лихоимства, - Робеспьеру, которого сейчас прославляли бы писаки истории, состоящие на жалованьи у аристократов, если бы он вошел в соглашение с угнетателями народа!

Максимилиан принимал еще раз участие в конкурсе. Амьенская академия объявила конкурс «на восхваление Грессе»⁹). Мой брат послал рассуждение, которое получило только почетный отзыв, единственный, который был дан, так как премия не была предоставлена ни одному из конкурентов: когда его рассуждение было напечатано, он разослал по экземпляру своим друзьям, которые отблагодарили его и в стихах и в прозе. Один из них, Фоссе, особенно отличился своими стихами, достаточно посредственными, в которых он восхваляет моего брата за его добродетели, хотя позднее он оказался в рядах тех, которые отрицали за братом эти же самые добродетели. Я сохранила копию стихов Фоссе.

Мой брат был членом общества «Розати», куда входили ученые, чиновники, военные и т. д. - все литераторы или любители искусства и литературы. Это общество собиралось в определенные дни; на этих собраниях читались произведения всякого рода и велись литературные прения. Принятие каждого нового члена являлось праздником. Кандидат произносил речь, кто-нибудь из членов ему отвечал, и праздник кончался веселым ужином, где царили сердечность и откровенность. В день, когда мой брат был принят в члены общества «Розати», он импровизировал песенку, составленную из трех куплетов, встреченную весьма сочувственно. Я до сих пор сохранила копию этой песни, написанную рукой моего брата.

Максимилиан был также принят в число членов академии Арраса, большинство членов которой были одновременно членами общества «Розати»¹⁰).

Я еще ничего не рассказывала о своем брате Огюстене - очень легко понять почему: Огюстен оставался в колледже Людовика Великого так же долго, как и Максимилиан, и, значит, вернулся в Аррас только за несколько лет до революции¹¹). Огюстен, по мнению людей, знавших его, отличался большими природными дарованиями, чем Максимилиан; природа одарила его щедрее, но он был менее работоспособен, чем старший брат, и не имел такого влечения к занятиям. Мы, Максимилиан и я, часто упрекали его за склонность к безделию, мы убеждали его заняться чем-нибудь; иногда наши нотации заставляли Огюстена образумиться и он принимался за работу с таким жаром, что это не могло долго длиться. Запершись в своей комнате, он проводил несколько дней среди книг. Но он не был в состоянии выносить это насилие в течение долгого времени. Кроме того, я должна сказать, что несмотря на небольшие раз­доры, которые происходили между нами впоследствии, - о них я буду говорить в свое время, - мой брат Огюстен был добр и чувствителен и отличался такими же душевными качествами, как и Максимилиан, и если бы не злословие некоторых женщин, имена которых я потом назову, хорошие отношения не прерывались бы между нами ни на одну минуту.

Если бы я хотела провести параллель между моими двумя братьями, я сказала бы, что старший брат отличался большим гражданским мужеством, чем младший, но зато Огюстен обладал несравненно большим военным мужеством, чем Максимилиан. Из Робеспьера-младшего выработался бы прекрасный военный. Его ничто не колебало, он был неустрашим. Во главе полка или дивизии он творил бы чудеса; это был Цезарь. Мой старший брат, в своем кабинете с пером в руке или на трибуне, приводил в трепет всех тиранов Европы, но этим и ограничивалась его роль; он с трудом согласился бы стать военным и сражаться с ними или выйти на площадь с ружьем в руках. Разве термидорианцы так легко добились бы успеха, если бы Максимилиан, сменив свой плащ трибуна на шпагу генерала, встал во главе той громадной толпы народа, которая теснилась 9-го термидора вокруг городской ратуши и была готова по одному знаку моего старшего брата устремиться, куда он укажет? Я знаю, что его останавливало важное соображение: когда ему сказали: «Призовем народ к восстанию», - он ответил: «От чьего имени?» - «От имени конвента! - закричал Сен-Жюст. - Конвент находится там же, где мы», - Сен-Жюст был прав. Если бы Робеспьер присоединился к этой точке зрения, а главное, почувствовал бы необходимость пойти во главе восставшего народа, родина была бы спасена.

Огюстен был высокого роста, хорошо сложен и с благородным, красивым лицом. В этом отношении Максимилиан был менее одарен, чем он. Он был среднего роста и слабого сложения. У него были мягкие, добрые черты лица, но не такие правильные и красивые, как у Огюстена. Улыбка почти никогда не сходила с его лица. Существует много портретов моего старшего брата. Самый схожий, это - портрет работы Дельпеша. Есть еще и другие портреты, но они являются только возмутительными шаржами, в которых стараются извратить черты его лица, придать им зверское выражение, так же как его самого всегда старались представить в ужасном свете.

Уважение, которым пользовался мой старший брат в Аррасе, было так велико, что аррасский епископ назначил его членом уголовного суда. Этот прелат имел право назначения на подобные должности. Брат выполнял возложенные на него обязанности с примерной справедливостью, но ему всегда было очень тяжело присуждать к наказанию. Однажды перед судом, членом которого был Максимилиан, предстал убийца; по закону полагалась высшая мера наказания, т.е. смертная казнь. Не было никакой возможности смягчить наказание, так как улики были неопровержимы. Мой брат вернулся домой в очень подавленном состоянии и два дня не прикасался к пище. «Я хорошо знаю, что он виноват, что он преступник, но осудить на смерть человека...» Эта мысль была для него невыносима. И, не желая больше выносить борьбу между совестью и чувством, он отказался от должности члена суда.

Когда поднялся вопрос о выборах депутатов в Генеральные штаты, все взоры обратились на моего старшего брата; мне бы не следовало говорить «все взоры», так как в Аррасе были люди, хотя число их было и не велико, которых шокировали защитительные речи и статьи Максимилиана; эти люди говорили, что он странно выражается, они не могли привыкнуть к словам: «свобода», «равенство», «братство» и т. д. Они были страстными поклонниками старого режима и отрицали всякое новшество. Несмотря на их оппозицию, Максимилиан был выбран в Генеральные штаты депутатом от третьего сословия Арраса¹²). Всей своей предыдущей жизнью, своим талантом и достоинствами он безусловно заслужил этот знак доверия сограждан. Никто лучше его не понимал тех обязанностей, которые на него возлагало звание народного представителя, и никто не выполнил эти возложенные на него щекотливые функции с более безграничной преданностью и с более редким бескорыстием. Его голос гремел постоянно против произвола и злоупотреблений; его хотели соблазнить, но это не удалось; много средств было испробовано, но все безуспешно. Наконец, однажды ему принесли значительную сумму денег с просьбой поделить их между бедными. Он догадался, что ему расставляют ловушку, отказался от денег и предложил человеку, предлагавшему деньги, лично заняться своими благодеяниями. Слишком хорошо известный характер моего старшего брата дал основание его товарищам по Учредительному собранию прозвать его «Неподкупным». Когда Мирабо узнал о попытках подкупить моего брата, как раньше подкупили его самого, он заметил: «Не удастся... Бесполезно терять время для подкупа Робеспьера: этот человек не имеет потребностей, он скромен и его нравы слишком просты»».

Что за похвала!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Общая идея этих воспоминаний. - Робеспьер в Париже. - Он живет на улице Сентонж со своим другом. - Он сближается с Петионом. - Встреча Робеспьера с Петионом. - Их разговор по поводу событий 2-3 сентября. - Знакомство Робеспьера с четою Ролан. - Он знакомится с Дюпле и устраивается у них на полном пансионе. - Жалобы Шарлотты Робеспьер на госпожу Дюпле. - Возвращение Максимилиана в Аррас. - Великолепный прием. - Он возвращается в Париж. - Его выбирают членом революционной коммуны 10 августа и позднее членом конвента, так же как и его младшего брата. - Опровержение одной заметки госпожи де Жанлис.

Те, кто внимательно и беспристрастно ознакомятся с этими воспоминаниями, увидят, что никогда, ни на один момент мой брат Максимилиан не отступал от своих принципов. Каким он себя проявлял с самого начала своей политической карьеры, таким же он и оставался до последнего издыхания. Когда все вокруг него менялись, он один оставался непоколебимым в своих убеждениях. Это может подтвердить «Монитер»¹³), где помещены все его речи.

Я его совершенно не встречала за время сессии Учредительного собрания. Я оставалась в Аррасе, где наш младший брат, так же как и старший, занимался адвокатурой. Мы часто переписывались и он во всех своих письмах выражал самые горячие дружеские чувства. «После отечества, я больше всего люблю вас», - говорил он мне.

Хотя расстояние мешало мне следить за всеми мелочами его личной жизни, но все же ничто более или менее существенное в его жизни не прошло мимо меня. Или, вернее, его личная жизнь была столь правильна, столь проста, его привычки были так однообразны, что с того момента, как он ринулся в политику, все, что не касалось его деяний, попавших в историю, не имело большого значения. Таким образом, у меня немного материала для повествования.

Максимилиан выходит из обычных рамок знаменитых людей. При желании писать воспоминания о Мирабо, Баррасе и т. п. вы найдете для рассказа неисчислимое количество интриг, вы никогда их не исчерпаете, вы заполните том за томом. Это лабиринт, из которого не выберешься никак. Каждое событие сопровождается бесконечными деталями. Но в жизни такого человека, как Робеспьер, все объясняется, все открывается просто и без затруднений. Его частная жизнь - только отражение его жизни политической. Никаких интриг, никаких осложнений в деталях. Он у себя дома тот же, что и на скамьях Учредительного собрания или конвента. Это - сцена без занавеса и кулис, где актер одевается и раздевается в присутствии зрителя. Поэтому те, кто рассчитывает на какие-нибудь мои разоблачения о действиях моего брата Максимилиана, обманутся в своих ожиданиях. Что я могу сказать им? Он мыслил вслух с трибуны двух Собраний, членом которых он последовательно был; то, что он не говорил с трибуны Учредительного собрания и конвента, он говорил в клубе якобинцев; все, что он не сказал устно, он написал и опубликовал. Так, в 1792 г. он издавал журнал под названием «Защитник Конституции», где он излагал плоды своих долгих размышлений.

Когда Учредительное собрание, после событий 5-6 октября¹⁴) было переведено в Париж, Максимилиан на половинных нача­лах с одним своим другом, которого он очень любил, снял скромную квартиру на улице Сентонж, в квартале Марэ¹⁵). Занятия этого молодого человека заставляли его уходить из дому очень рано и возвращаться очень поздно, так что иногда они с братом не встречались по нескольку дней кряду. Их хозяйство было хозяйством столующихся в ресторане молодых людей, которых почти никогда не бывает дома. Максимилиан усердно посещал заседания Учредительного собрания и клуб якобинцев, который называли «Обществом друзей конституции»¹⁶). Он очень редко разрешал себе удовольствие посещать зрелища.

Мой старший брат подружился со многими из членов Учредительного собрания и больше всего он сблизился с Петионом, который в то время пользовался такою же популярностью, как и он сам. Они были лидерами республиканской оппозиции, образовавшейся в Учредительном собрании, и отстаивали права народа, как два великодушных соперника, старающихся пре­взойти друг друга в своих благородных намерениях. Пользуясь в одинаковой степени уважением общественного мнения, они были выдвинуты на первые административные посты города Парижа. Петион был выбран городским мэром, а Максимилиан прокурором¹⁷).

Впоследствии дружба Петиона к моему брату чрезвычайно охладела. Его высокое положение мэра города Парижа и окружавшие его почести развили в нем, быть может, скрытые раньше зачатки честолюбия, вскружили ему голову и отклонили от той линии поведения, которой он придерживался сначала революции. Его сношения со двором, к которым его обязывала должность городского мэра, настолько его испортили, что он стал забывать своих старых друзей.

Спустя несколько дней после событий 2-3 сентября¹⁸) Петион пришел к моему брату. Максимилиан не одобрял бойни в тюрьмах, так как он желал, чтобы каждый заключенный предстал перед избранными народом судьями.

Петион и Робеспьер беседовали о последних событиях. Я присутствовала при их свидании и слышала, как мой брат упрекал Петиона в том, что последний не употребил своей власти для предотвращения прискорбных эксцессов 2-3 сентября. Петион, казалось, был обижен этим упреком и сухо ответил: «Я могу вам сказать лишь то, что никакие человеческие силы не были в состоянии им помешать». Через несколько минут он поднялся, ушел и больше не возвращался.

С этого момента между ним и братом прервались всякого рода сношения. Они встретились уже только в Конвенте, где Петион заседал с жирондистами, а мой брат на Горе.

В числе знакомых Максимилиана, во время Учредительного собрания, были также супруги Ролан¹⁹). Госпожа Ролан до вступления своего мужа в министерство, разыгрывала из себя патриотку и даже слыла пылкой республиканкой. Она принимала у себя всех наиболее передовых людей эпохи и вела с ними беседы по всем животрепещущим вопросам дня. Мой брат иногда посещал эти собрания. Она его принимала благодаря его популярности с особенной предупредительностью и выказывала ему большую дружбу, которая кончилась спустя год или два. В 1791 г. она удалилась с мужем вглубь департамента Роны и Луары, где у нее было поместье. Из этого местопребывания она написала моему брату письмо, в котором она восхваляет его поведение в лоне законодательного органа и выставляет напоказ самые яркие патриотические чувства. Если бы женщина, написавшая это письмо, была искренна, то ее следовало бы провозгласить самой добродетельной гражданкой. Я привожу дословно это письмо, чтобы читатель лично мог судить о принципах, которые г-жа Ролан исповедывала в 1791 г., та самая Ролан, которая позднее действовала заодно с аристократами и была в числе врагов моего брата. Вот оно:

«Имение де-ла-Платьер, приход Тезе, Вильфраншский округ, департамент Роны и Луары - 27 сентября 1791 г.
В недрах этой столицы, очаге стольких страстей, где вашему патриотизму приходится преодолевать путь па столько же тягостный, как и почетный, вы, милостивый государь, прочтете с некоторым интересом письмо, написанное свободной рукой в глуби пустыни, письмо, которое вынуждает вам писать чувство уважения и удовольствия, испытываемое честными людьми при взаимных сношениях.
Если бы я даже следила за ходом Революции и за деятельностью Законодательных органов только по официальным документам, то я сумела бы усмотреть небольшое число мужественных людей всегда верных прин­ципам, а среди этих самых людей того, чья энергия не переставала оказывать величайшее противодействие домогательствам и уловкам деспотизма и интриги. Я была бы исполнена по отношению к этим избранникам теми чувствами привязанности и благодарности, какие испытывают друзья человечества к его великодушным защитникам. Но эти чувства приобрели новую силу, когда пришлось ближе увидеть глубину махинаций и ужас коррупции, к которым прибегает деспотизм, чтобы поработить и унизить человечество, чтобы сохранить или усилить народную тупость, ввести в заблуждение общественное мнение, соблазнить слабых, запугать простонародье и погубить добрых граждан. История только в общих чертах рисует деятельность и последствия тирании, и этой ужасной картины более чем достаточно, чтобы заставить возненавидеть всякое самовластие; но я не представляю себе ничего более гнусного и отвратительного, чем его усилия, его уловки и жестокости, проявленные им сотнями способов, чтобы уцелеть во время нашей революции. Тот, кто родился с душой и сохранил ее здравой, не мог видеть за это последнее время Париж и не скорбеть над ослеплением развращенных народов и над бездной зол, из которой так трудно выйти.
В этом городе я сделала наблюдения, грустный вывод из которых совпадает с выводом, почти всегда получаемым при изучении людей, а именно, что огромное количество их бесконечно несчастно и что таковым оно становится благодаря нашим социальным установлениям;
- что необходимо работать на пользу человечества по примеру божества ради прелести действия, ради удовольствия быть самим собою, выполнять свое назначение и довольствоваться уважением в своих собственных глазах, но не ожидать ни благодарности, ни справедливости со стороны людей; - что, наконец, незначительное количество возвышенных и способных на великие дела душ, рассеянных по поверхности земли и управляемых обстоятельствами, почти никогда не может объединиться для совместных действий.
Я встречала по пути, как и в Париже, народ, обманутый своим невежеством или стараниями врагов; он ничего не знал или плохо судил о положении дел; народ всюду хорош; его желания справедливы, потому что его интерес, это - интерес всех; но народ обманут или слеп. Нигде я не встре­чала людей, с которыми я могла бы говорить открыто и с пользой о нашем политическом положении; я старалась всюду, где я проезжала, оставлять экземпляры вашего «Обращения»²⁰); они будут найдены после моего отъезда и дадут некоторым лицам превосходный материал для размышлений.
В Вильфранше, небольшом городке, в котором у меня есть дом и где я остановилась на несколько дней, я встретила только ограниченных патрио­тов, которые любят революцию потому, что она уничтожила все, что было выше их, но которые ничего не знают о теории свободного государства и не помышляют о том возвышенном и сладостном чувстве, которое заставляет нас видеть братьев в нас подобных и сочетает всеобщую благожелательность с пламенной любовью к этой свободе, единственно способной обеспечить счастье человеческого рода. Поэтому все эти людишки носятся друг с другом во имя республики, но король кажется им чем-то, весьма необходимым для их существования.
Я горячо целовала своих детей, я клялась, проливая сладостные слезы, забыть о политике, чтобы изучать и ощущать только природу; я поспешила отправиться в деревню.
Чрезвычайная засуха добавила все, что только можно вообразить, к сухости неблагодарной и каменистой почвы, к достаточно печальному виду сельского владения, которое может оживить только глаз хозяина и которое было покинуто в течение полугода. Сбор урожая требовал моего присутствия и увеличивал мои заботы; но сельские работы приносят с собой мир и радость, и я вполне насладилась бы ими, если бы я не открыла, что придуманная в Лионе клевета для удаления моего мужа от законодательной деятельности, докатилась и до моего убежища и что люди, видевшие всегда только нашу преданность общему и их личному благу, приписывали наше отсутствие предполагаемому аресту Ролана в качестве контрреволюционера; я слышала, наконец, как за моей спиной пели: «Аристократов на фонарь!»
Я не боюсь, последствий этих нелепых обвинений, так как они не могли убедить большинство; кроме того, одно наше присутствие и возвращение к этой простой и благотворной жизни, к которой мы привыкли, в скором времени заставит исчезнуть малейшие следы этих наветов; но как легко ввести народ в заблуждение и направить его против его собственных защитников. Что касается Лиона, этого города, преданного аристократии, то выборы в нем дали отвратительные результаты: его депутаты - враги свободы, спекулянты, ничтожества или люди с плохой репутацией; нет ни одного таланта, даже посредственного; его департамент обладает таким же составом как и его депутация в Законодательное собрание; несколько патриотов попало в округ, где они не смогут ни принести много пользы, ни даже помешать осуществлению вредных начинаний.
Если можно судить о представительном образе правления по небольшому опыту, который у нас уже есть, то мы не должны считать себя очень счастливыми. Народная масса не долго дает себя грубо обманывать, но подкупают избирателей, потом администрацию и, наконец, депутатов, которые продают народ. О, если бы могли, оценив недостатки, введенные в нашу конституцию предрассудками и честолюбцами, всегда чувствовать впредь, что все, удаляющее нас от совершенного равенства и от полной свободы, все по необходимости клонится к унижению человечества, портит его и удаляет от счастья!
Вы, сударь, сделали много для доказательства и распространения этих принципов; прекрасно и утешительно быть в состоянии сознавать это в том возрасте, когда столько других не знают еще, какая дорога им уготована; нам остается пройти еще длинный путь, чтобы все части соответствовали началу, и вы находитесь на поприще, где вашему мужеству не будет недостатка в испытаниях.
Из глубины моего уединения я с удовольствием буду следить за вашими успехами; я жду от вас дальнейших выступлений, направленных на торжество справедливости, так как обнародование истин, важных для общественного благосостояния, есть всегда успех правого дела.
Если бы я думала только о том, что я могу вам сообщить, я воздержалась бы писать вам; но не имея ничего для вас поучительного, я верю в интерес, с которым вы получите известия от двух существ, чья душа создана, чтобы чувствовать вас, и которым приятно высказывать вам уважение и привязанность, какие они питают только к тем, кто превыше всего ставит славу быть справедливым и счастье быть сердечным. Мой муж Ролан присоединился ко мне, утомленный и опечаленный непоследовательностью и легкомыслием парижан; мы вместе будем наблюдать за полевыми работами, чередуя их кое с какими кабинетными работами, и станем искать в упражнении личных добродетелей утешения от общественных бедствий, если нам суждено быть свидетелями того, что способны сделать вероломный двор и преступные честолюбцы.
Примите выражение наших чувств и пожеланий.
Ролан, урожденная Флипон.

Я считаю, что любопытно узнать, при каких обстоятельствах мой брат Максимилиан познакомился с семьей Дюпле. В тот день, когда Лафайетом и Байи на Марсовом поле было развернуто красное знамя²¹) и объявлено военное положение, мой брат, присутствовавший при расстреле, производившемся по приказу «героя двух частей света», с тяжелым сердцем от этой ужасной сцены, шел по улице Сэнт-Онорэ, возвращаясь домой. Большая толпа теснилась вокруг него, его узнали и народ кричал: «Да здравствует Робеспьер». Некто Дюпле, плотник²²), вышел из своего дома, подошел к моему брату и предложил зайти к нему отдохнуть. Максимилиан принял его приглашение. Через час или два он хотел возвратиться к себе домой, но его удержали на обед и даже совсем не хотели отпускать его. Он переночевал у Дюпле и оставался там несколько дней. Жена Дюпле и его дочери выказывали ему большое внимание и окружали его тщательным уходом. Он был чрезвычайно чувствителен к подобному обращению. Ведь я и мои тетки избаловали его всякого рода знаками внимания, на что способны только женщины. Пусть подумают, какую перемену он должен был почувствовать, попав сразу из лона семьи, где о нем нежно заботились, в свою собственную квартиру на улице Сентонж, где он был одинок. Предупредительность по отношению к нему со стороны семьи Дюпле напомнила ему наши заботы о нем и еще больше дала ему почувствовать пустоту и одиночество квартиры, которую он занимал в квартале Марэ. Дюпле предложил ему переехать к ним и быть их нахлебником и гостем. Максимилиану это предложение было очень приятно, к тому же он никогда не умел никому отказывать, боясь обидеть; он принял это предложение и поселился в семье Дюпле.

Я должна рассказать всю правду. Барышень Дюпле я могу только похвалить, но не могу сказать того же об их матери: она мне причиняла много неприятностей, всегда старалась поссорить меня с моим старшим братом и подчинить его своей воле. Характер Максимилиана легко поддавался ее намерениям; он позволял руководить собой, как ей было угодно; этот человек, столь энергичный во главе правительства, в своей личной жизни подчинялся, так сказать, воле других.

Когда в 1792 г. я приехала из Арраса, я остановилась в семье Дюпле и сразу же увидела, какое большое влияние они имеют на брата. Влияние это основывалось, понятно, не на уме, ибо Максимилиан был, конечно, умнее г-жи Дюпле, и не на больших услугах, так как семья, в которой недавно жил мой брат, не была даже в состоянии оказать ему их. Но, я повторяю, корни этого влияния крылись с одной стороны в добродушии моего брата, если я могу так выразиться, а с другой - в непрестанных, порою назойливых заботах г-жи Дюпле.

Я решила вырвать из ее рук моего брата и с этой целью старалась ему внушить, что в его положении, когда он занимает такой высокий политический пост, ему следовало бы иметь собственную квартиру. Максимилиан признал справедливость моих доводов, но долго не соглашался покинуть семью Дюпле, боясь обидеть их этим. Наконец, мне не без труда удалось заставить его снять квартиру на улице Сэн-Флорантен.

Г-жа Дюпле очень за это рассердилась на меня и я думаю, что она всю свою жизнь таила против меня злобу. Мы с братом жили некоторое время одни, как вдруг Максимилиан заболел. Его болезнь была не опасна. За ним нужен был хороший уход, и, конечно, в этом он не чувствовал недостатка: я его ни на минуту не оставляла одного. Я постоянно дежурила при нем. Когда ему стало легче, к нему в гости пришла г-жа Дюпле. Она не знала об его болезни и подняла большой шум из-за того, что ее об этом не предупредили. Она наговорила мне много неприятного; уверяла, что мой брат не имел здесь необходимого ухода, что в ее семье ухаживали бы за ним гораздо лучше и что он ни в чем бы не нуждался. И вот она начинает уговаривать Максимилиана возвратиться к ним на жительство; Максимилиан сначала слабо протестует; она удваивает свои настояния, вернее, приставания. Робеспьер, несмотря на мои уговоры, решается, наконец, последовать за ней. «Они меня так любят, - говорит он, - они так внимательны, так добры ко мне, что с моей стороны было бы неблагодарностью оттолкнуть их».

Один этот поступок достаточно характеризует моего брата. Он уступает г-же Дюпле, он решается покинуть свое жилище и поселиться на полном пансионе в чужом доме в то время, как у себя он имеет свое собственное хозяйство, и все это только потому, что он не желает причинить неприятности человеку, с которым он дружен. Я вовсе не хочу обвинять его, я далека от мысли упрекать его, но все же разве не должен был он подумать и о том, что отданное им предпочтение г-же Дюпле могло обидеть и меня, во всяком случае, не менее, чем ее? Должен ли был он колебаться между мною и г-жею Дюпле, должен ли был он пожертвовать мною? После ее обидных разговоров, после того, как она меня упрекала в том, что я оставляла брата без ухода, не следовало ли ему, так хорошо знавшему как раз обратное, подумать о том, что покинуть меня, отдаваясь попечению г-жи Дюпле, значило подтвердить ее слова?

И все-таки мой брат меня нежно любил, и его дружба ко мне была в тысячу раз сильнее дружбы, какую он мог питать к постороннему человеку. Как же объяснить это противоречие? Вот как: Максимилиан был олицетворением самоотвержения, он не принадлежал себе, его жизнь была непрерывной жертвой, он охотно стеснял себя, чтобы доставить удовольствие другим; таким образом, он даже не поколебался, считая меня частью самого себя, пожертвовать мною, так же как он жертвовал собою, для семьи, которая своими ласками и бесконечным вниманием лишала его всякой возможности сопротивления. Выше я говорила, что у меня было много оснований жаловаться на г-жу Дюпле, и безусловно, если бы я захотела описать все ее поступки но отношению ко мне, мне пришлось бы заполнить целый большой том. Когда мой брат, из боязни обидеть ее, снова поселился у нее на полном пансионе, я навещала его очень усердно. Трудно себе представить, с какой нелюбезностью, - я бы могла употребить другое, более сильное, выражение, - она меня принимала. Я простила бы ей ее неучтивость и ее наглость, но чего я ей никогда не прощу - это одного ужасного слова, которое она произнесла по моему адресу. Я часто посылала моему брату варенье, засахаренные фрукты, которые он очень любил, или какие-нибудь другие сласти. Г-жа Дюпле всегда выражала большое неудовольствие при появлении моей прислуги. Однажды, когда я ей поручила снести моему брату несколько банок с вареньем, г-жа Дюпле сказала ей с возмущением: «Несите это обратно, я не хочу, чтобы она отравляла Робеспьера». Моя прислуга вернулась вся в слезах и передала мне жестокое оскорбление г-жи Дюпле. Я была так поражена, что не могла выговорить ни слова. Вместо того, чтобы потребовать от нее объяснений, вместо того, чтобы пожаловаться брату на ее возмутительные намеки на мой счет, я, боясь причинить ему огорчение, боясь вызвать сцену, которая была бы ему очень неприятна, я, молча, перенесла мое горе и возмущение.

У Дюпле было трое дочерей²³): одна была замужем за членом Конвента - Леба; другая вышла замуж, кажется, за бывшего члена Учредительного собрания, а третья, старшая Элеонора, именовавшая себя Корнелией²⁴), должна была, как всем было угодно говорить, выйти замуж за моего брата Максимилиана, но тут наступило 9-е термидора... Об Элеоноре Дюпле существует два мнения: одно - что она была возлюбленной Робеспьера старшего, другое - что она была его невестой. Я считаю, что оба эти мнения были одинаково неправильны, но я уверена в том, что г-жа Дюпле жаждала иметь моего старшего брата своим зятем и что она не скупилась ни на ласки, ни на обольщения, чтобы заставить его жениться на своей дочери. Элеоноре также очень льстило называться гражданкой Робеспьер, и она пустила в ход все, чтобы покорить сердце Максимилиана.

Но мог ли мой старший брат, постоянно перегруженный делами и работой, поглощенный своими обязанностями члена Комитета общественного спасения, мог ли он думать о любви и женитьбе? В то время, как его сердце было переполнено любовью к отечеству, когда все его чувства, все его мысли сводились целиком к одному лишь помыслу - о благе народа, могло ли в то же время в его сердце найтись место для таких пустяков; особенно когда в непрестанной борьбе с врагами революции, с постоянными нападками со стороны личных врагов, его жизнь была сплошной битвой? Нет, мой старший брат не должен был и не мог позволить себе ухаживать за Элеонорой и быть ее Селадоном, и я должна добавить, что подобная роль была совершенно не в его характере.

К тому же, - я могу это утверждать с уверенностью, так как он мне об этом говорил двадцать раз, - к тому же, он не испытывал к Элеоноре никакого влечения. Приставания и надоедания ее семьи могли скорее вызвать его неприязнь, чем любовь к ней. Дюпле могли говорить все, что им угодно, но истина такова. По одной фразе, которую при мне Максимилиан сказал Огюстену, можно судить, насколько он был расположен сочетаться браком со старшею дочерью г-жи Дюпле: «Тебе бы следовало жениться на Элеоноре». - «О, нет!» - ответил мой младший брат.

Что касается второй дочери г-жи Дюпле, вышедшей замуж за Леба, то о ней я могу сказать только хорошее. Она не была, подобно своей матери и старшей сестре, озлоблена против меня и очень часто приходила осушать мои слезы, вызванные оскорблениями ее матери. Ее младшая сестра была так же добра, как и она; они обе могли бы заставить забыть меня злые поступки их матери и Элеоноры, но есть вещи, которые так неизгладимо врезаются в душу, что ничем их не сгладишь.

После закрытия Учредительного собрания ²⁵), перед моим отъездом из Арраса, я получила извещение от Максимилиана, что он скоро приедет в свой родной город. Он сообщил мне день своего приезда, но просил держать это в секрете. Мы решили с младшим братом поехать к нему навстречу. Одна из моих подруг, г-жа Бюиссар, отправилась вместе с нами. Мы наняли экипаж и пустились в путь. Мы поехали по парижской дороге до Бапома, маленького городка приблизительно в 5-ти лье от Арраса. Там мы прождали целый день, но мой брат не приехал. Мы грустно возвращались обратно, решив завтра снова поехать навстречу. Мы были очень удивлены, когда увидели громадную толпу народа при въезде в Аррас. Молва о приезде Робеспьера уже распространилась по городу. Возможно, что проговорилась г-жа Бюиссар, возможно, что наша прислуга догадалась о цели нашей поездки и разболтала о ней. Как только народ увидел наш экипаж, в котором, как он думал, находится Максимилиан, послышались громкие приветствия. Хотели даже распрячь лошадей и вести самим экипаж.

На другой день, желая быть никем незамеченными, мы выехали рано утром; остановились мы в Бапоме в одной гости­нице, мимо которой проезжали все экипажи, направлявшиеся из Парижа, и стали поджидать тот, который вез предмет наших желаний. Наконец-то мы сжимали Максимилиана в своих объятиях, испытывая невыразимую радость при мысли о том, что видим его снова, после двухлетней разлуки.

Мы думали, что наше присутствие в Бапоме никем не было замечено, и были очень удивлены, увидав, что все патриоты города пришли приветствовать моего брата Максимилиана за борьбу, которую он вел в недрах Учредительного собрания с врагами народа, за его демократические принципы и за энергию, с которой он их распространял²⁶). Они устроили Робеспьеру банкет, после которого мы уселись в экипаж и направились по дороге в Аррас. Нас ожидало еще большее стечение народа, чем вчера. Максимилиан вышел из экипажа, чтобы не испытывать неприятного чувства, когда народ повезет его, ибо его оскорбляло поведение свободного народа, который запрягался как животное, чтобы везти человека. Подобные действия доказывали, что народ еще не на много ушел вперед, что он еще окутан невежеством и предрассудками.

Патриоты Бапома сопровождали Робеспьера до Арраса. Они смешались с толпой и вместе с ней проводили его до самого дома. Тысячи кликов «браво», тысячи аплодисментов раздавались в его ушах. Всюду его встречали приветственными возгласами: «Да здравствует Робеспьер! Да здравствует защитник народа!». На улицах, по которым ему нужно было проходить, была устроена иллюминация. Мой брат охотно избавился бы от этих лестных демонстраций, к которым стремились бы многие другие и даже старались бы вызвать их... ²⁷) Вот почему, когда он писал мне о своем приезде, он просил никому об этом не рассказывать. Однако, его враги поставили ему в вину этот прием. Они его упрекали в том, что он позволил себя чествовать. Мог ли он поступить иначе и разве не просвечивает в их упреках слепая ненависть и зависть?

Максимилиан оставался в Аррасе очень короткое время. Он уехал в одну из ближайших деревень, чтобы там наслаждаться сладостью отдыха, если можно называть отдыхом то состояние непрестанной умственной работы, в котором он находился... Внешне спокойный, его ум непрерывно работал. Возможно, что в своем уединении он обдумывал то дело, которое он еще только наметил и которое позднее почти довел до конца. Он черпал новые вдохновения в чистоте своей совести и сердца. Вернувшись из деревни, он поехал за семь лье от Арраса навестить одного из своих старых друзей, которого он очень любил и которому в свое время оказал большие услуги. Он думал, что тот также хорошо к нему относится, и он не мог представить себе, что этот неблагодарный человек совершенно изменился. Мы с младшим братом еще раньше угадали неискренность этого мнимого друга, но никогда не хотели об этом говорить Максимилиану, чтобы не огорчать его. Когда он заметил ледяной прием этого человека, он никак не мог успокоиться и покинул его сильно расстроенным.

Робеспьер вернулся в Париж, где его присутствие было необходимо более, чем когда-либо. Аристократы удваивали усилия, чтобы погубить революцию и восстановить во Франции старый строй. Патриотам нужно было удесятерить свои силы, чтобы обезвредить преступные замыслы аристократии. Мои оба брата были выбраны парижским населением в члены Конвента²⁸). Перед этим Максимилиан был выбран своей секцией членом Революционной коммуны, которая 10 августа заменила старую коммуну²⁹). Он никогда не был председателем этой Революционной коммуны, так что г-жа Жанлис странно ошиблась, приписав моему брату жестокое замечание по адресу одной придворной дамы, которую он якобы допрашивал в качестве председателя Революционной коммуны. Я не помню этого факта, но хорошо помню, что читала это обвинение Жанлис против моего брата в одном из примечаний, помещенных в конце какого-то из ее романов. Если бы эта дама-писательница не была ослеплена ненавистью к Робеспьеру (а ненависть делает людей несправедливыми), она не поторопилась бы приписывать ему вышеупомянутое выражение³⁰). Она могла бы получить самые подробные сведения о том, из чьих уст оно вышло, ибо оно действительно было сказано. Тогда она узнала бы, что автором его был Билло-Варенн³¹); и что это он председательствовал в Революционной коммуне.

Неужели мой брат мог бы издеваться над побежденными 10 августа, неужели он мог бы обращаться к ним с жестокими словами, он, отказавшийся от своих функций общественного обвинителя только потому, что эти функции были ему противны, и потому, что он вместо обвинения преступника принимался всегда защищать его?!

Либо г-жа Жанлис приписала моему брату слова Билло-Варенна по незнанию, либо она это сделала вполне сознательно: в последнем случае ее поступок бесчестен; его одного достаточно, чтобы очернить ее репутацию; в первом случае он менее преступен, но он доказывает все же, с какой предвзятостью судят о моем несчастном брате Максимилиане. Узнают, что было произнесено ужасное слово, и не справляясь, из чьих уст оно вышло, его приписывают моему брату! О, как был прав Наполеон, говоря, что Робеспьер был козлом отпущения революции и что на него одного свалили все беззакония других³²). Не является ли это одним из тысячи других доказательств? И если бы хотели внимательно изучить политическую деятельность моего брата, так, как ее описывали его враги, - то разве там не увидел и бы, как и в данном случае, что на него взвалили ответственность за массу возмутительных деяний, которые ему были совершенно чужды?

И говорить после этого о справедливости и честности людей, когда я вижу, что целое поколение охотно поверило всей клевете, которую взвалили на моего брата его враги! О, потомство! Моя единственная надежда на тебя: ты оправдаешь моего брата! Ты отведешь ему в истории достойное ему место, ибо лишь ты одно судишь без пристрастия!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Отъезд Шарлотты Робеспьер и ее младшего брата в Ниццу. - Происшествие в Лионе. - Опасности, которым они подвергались по дороге к месту назначения. - Их преследуют марсельцы. - Приезд в Ниццу. - Прогулка верхом. - Недостойное поведение г-жи Рикор но отношению Шарлотты Робеспьер. - Рикор оклеветала Шарлотту Робеспьер перед ее младшим братом. - Позорная уловка г-жи Рикор заставляет Шарлотту Робеспьер уехать из Ниццы. - Последствия этого предательства.

Мой младший брат и еще один член Конвента - Рикор³³) получили приказ Конвента отправиться в итальянскую армию, генеральный штаб которой в это время находился в Ницце. Известно, что у Конвента зародилась блестящая идея прикомандировать своих членов к армии и что Франция в значительной степени обязана этой мере своими поразительными успехами. Когда я узнала, что Рикор берет с собой свою жену, у меня явилась мысль поехать также со своим братом. Я попросила его взять меня с собой, и он охотно согласился на мою просьбу. До этого времени ничто не охладило нашей горячей дружбы. Ни одна семья не была более спаяна, чем мы, - я с моими обоими братьями. О, как преступны те, кто нарушил эту гармонию!

Мне трудно точно установить день нашего отъезда³⁴). Я только вспоминаю, что в это время Юг был очень возбужден против монтаньяров и что многие области восстали по призыву жирондистов, ускользнувших от действия декрета от 31 мая³⁵). Мне кажется также, что в это время роялисты предали уже Англии Тулон³⁶).

Лион восстал³⁷). Когда мы туда приехали, спокойствие было только внешнее. Наш экипаж подъехал к городской ратуше; мой младший брат и Рикор вошли туда. Мы с г-жей Рикор остались в экипаже, и вскоре нас окружила все возраставшая толпа, которая допытывалась у нас, что говорят парижане о лионцах. Чтобы положить конец этим расспросам, мы отвечали, что ничего не знаем; несколько человек, говорившие от имени всех остальных, гневно заметили: «Мы знаем, что парижане говорят, что мы контр-революционеры, но они лгут, - посмотрите на наши кокарды». Действительно на них были национальные кокарды, но это ничего не доказывало: разве мы не видели во времена первой революции самых ярых контр-революционеров, носивших трехцветную кокарду? А среди тех, которые их носят со времени Июльской революции 1830г., разве нет таких, которые в душе являются врагами революции? В то время, как я с г-жей Рикор были, так сказать, на допросе и наше положение перед этими почти разъяренными людьми становилось все более и более затруднительным, Робеспьер младший и Рикор имели очень крупное объяснение с муниципальными властями. Эти последние говорили с ними в угрожающем тоне и чуть ли не взваливали на них всю ответственность за те события, которые низвергли жирондистов. Оба представителя Конвента держались с достоинством и объяснялись с такой твердостью, что внушили страх лионскому муниципалитету. Выйдя из городской ратуши, мой брат и Рикор сели в экипаж и быстро обсудили вопрос - оставаться ли нам на отдых в Лионе или не будет ли благоразумнее продолжать свой путь дальше, из опасения, как бы лионцы не арестовали их обоих так же, как они это сделали с двумя другими их сотоварищами несколько времени тому назад. Последнее предположение нам показалось наиболее разумным, и мы поторопились уехать из Лиона.

Но так как молва о путешествии двух членов Конвента не могла не распространиться по пути нашего следования до Ниццы, ибо мы ехали только небольшими перегонами, то можно было опасаться, как бы население Прованса, настроение которого в большинстве было неважное, не позволило себе каких-нибудь насильственных действий над Робеспьером и Рикором. Поэтому мы оставили большую дорогу и поехали проселочными, которые привели нас в Моноску.

В этом маленьком городке мы оставались два дня. То, что мы предвидели, совершилось: было известно, кто мы, и к нам относились очень плохо; я могу даже сказать, что, принимая во внимание возбуждение умов, наше пребывание в Моноске было не безопасно. С нами были двое солдат, оказавших нам большие услуги. Всегда, когда мы собирались в путь, они уходили вперед на разведки. Мы добрались уже до берегов Дюрансы, которую нам нужно было пересечь, когда наши разведчики поспешно вернулись к нам и сообщили, что на другом берегу реки стоят с пушками вооруженные марсельцы.

Марсель открыто поднял знамя восстания³⁸). Он отправил в разные стороны отряды повстанцев для пропаганды восстания в соседних департаментах. Один из таких отрядов мы злополучно встретили к моменту перехода через Дюрансу. Мы сейчас же вернулись обратно в Моноску с намерением двинуться по другой дороге. Но раньше, чем вторично покинуть город, оба члена Конвента потребовали, чтобы перерезали оба каната парома. Им отказались повиноваться. Поведение населения было угрожающее. Мой младший брат и Рикор повторили свои требования, и потому ли, что население поддалось влиянию их слов, потому ли, что оно еще сохранило некоторые остатки уважения к национальной верховной власти, представители которой были перед ними, оно подчинилось требованию, но был перерезан только один канат. Робеспьер и его товарищ притворились, что не замечают этого и считают теперь, что паром выведен из строя, хотя хорошо знали, что он еще может дать возможность нашим врагам переправиться, что и случилось. Мы выехали из Моноски с нашими двумя разведчиками впереди и поехали по направлению к Форкалькье. Мэр Моноски, оказавшийся патриотом, встретил нас при выезде из города и предложил нам эскорт в пятьдесят человек национальных гвардейцев. Оба члена Конвента, не особенно доверяя национальной гвардии Моноски, поблагодарили мэра за его любезное предложение, но отказались от эскорта.

Мы приехали в Форкалькье без злоключений. Патриоты этого города предложили нам свои услуги и оставались с нами, пока нам готовили ужин. Нам было крайне необходимо немного поесть, а главное выспаться. Уже было одиннадцать часов ночи, а мы с раннего утра еще ничего не ели и совершенно не отдыхали. Но едва мы успели сесть за стол, как прискакал нарочный мэра города Моноски с предупреждением, что марсельцы пустились в погоню за нами и не замедлят настигнуть нас, если мы не спасемся от их ярости немедленным бегством. Опасность была крайняя. Оставаться в Форкалькье - значило подвергнуть себя неминуемой смерти, направиться по большой дороге в Систерон было не менее опасно, так как марсельцы безусловно бросились бы по нашим, следам и неминуемо настигли бы нас. Нам оставалось только добраться до гор, которые находятся между Форкалькье и департаментом Воклюз.

Мы оседлали лошадей, так как наш экипаж уже был нам бесполезен, и в сопровождении патриотов, служивших нам проводниками, мы целую ночь взбирались по ужасным дорогам и делали очень тяжелые подъемы, по которым лошадям было крайне трудно нести нас, так что они ежеминутно оступались.

После невероятных усилий, рано утром, мы добрались до одной деревушки, где почтенный священник приютил нас с простодушной сердечностью. После нескольких часов отдыха мы снова двинулись в путь и к вечеру приехали в город Со, в департаменте Воклюз. Молодой врач, с которым мы проехали часть дороги, представил нас двум своим знакомым дамам, принявшим нас очень доброжелательно и оказывавшим нам величайшее внимание в течение трех дней, которые мы у них пробыли. Мой брат и Рикор подружились с этим врачом и узнали от него, что он должен был заседать в новом Конвенте, который должен был собраться в Бурже³⁹). Когда он узнал, что это собрание созывается в контр-революционных целях, что жирондисты организовывают его, отчаявшись и не имея других способов борьбы с монтаньярами, он заявил, что никогда не будет заседать там, и принялся разубеждать своих товарищей в их заблуждении против Горы, заблуждении, которое он и сам разделял раньше. Молодой врач, имени которого я, к сожалению, сейчас не могу вспомнить, свел обоих членов Конвента в местный клуб, где они были встречены с большим энтузиазмом; они выступили там и их речи были покрыты аплодисментами.

В Со мы пробыли три дня, затем вернулись в Моноску. Двадцать или тридцать патриотов сопровождали нас. Двое солдат, которые нас никогда не покидали, поехали вперед в город и объявили там, что мы возвращаемся в сопровождении войска. Эта невинная ложь была необходима, чтобы сдержать контрреволюционное возбуждение населения Моноски.

Наши два представителя обратились в муниципалитет с жалобой на поведение населения по отношению к ним и на тот дружеский прием, который был оказан марсельцам. Муниципалитет, который, за исключением мэра, был целиком так же повинен в этом, как и население, извинялся как мог и обещал наказать виновных. Ему следовало бы начать с самого себя. Весь город был в страхе: предполагали, что представители Конвента не оставят от Моноски камня на камне.

Мы узнали, что марсельцы вошли в Форкалькье через полчаса после нашего поспешного отъезда; они всюду искали представителей Конвента, но, найдя только наш экипаж, который был в гостинице и который мы не смогли увезти с собой, они с триумфом увезли его в Марсель. Мы послали требование о выдаче его нам. Нам его вернули, но он уже не мог более нам служить. Его почти совершенно разобрали и разломали, разыскивая станок для печатания ассигнаций, с которым, как они думали, мы путешествуем. Наши вещи были в ужасном виде, но ничего не пропало.

Нам пришлось встретиться еще кое с какими затруднениями, но все же наше путешествие кончилось без слишком серьезных приключений, итак как я тороплюсь перейти ко всем напастям, жертвой которых я стала в Ницце, то я обхожу молчанием все новые препятствия, какие нам пришлось еще преодолеть во время нашего путешествия туда из Моноски.

Общественное настроение в Ницце было не лучше, чем в Провансе. Но там нам нечего было бояться контр-революционеров: там стояла дивизия французских войск. Главнокомандующий Дюмербион⁴⁰) и его главный штаб охраняли нас - меня и г-жу Рикор, - когда ее муж и мой брат уезжали в командировки, что случалось очень часто. Во время пребывания в Ницце я только три раза была в театре; в первый раз по отношению к нам вели себя благопристойно; второй раз перед нашим приходом заняли ложу, которую мы заранее купили; в третий в нас бросали картошкой, которая в нас не попадала. Генерал Дюмербион, заметив это, послал к нам своего адъютанта с приглашением перейти в его ложу. Туда не посмели ничем кидать в нас, но мы через несколько минут покинули театр, и нашей ноги там больше не было.

Г-жа Рикор, самая ветренная и легкомысленная женщина на свете, дала то же самое обещание, но с намерением совершенно не выполнять его. Здесь я должна охарактеризовать ее. Долгое время я считала ее только кокеткой и взбалмошной, но я, наконец, убедилась на своем собственном опыте, что она зла и что она старалась всевозможными способами поссорить меня с моим младшим братом, желая заставить меня уехать в Париж. Мое присутствие было для нее невыносимо. Страстно любя развлечения, часто недостойные порядочных женщин, она видела во мне сурового и строгого свидетеля, который ее стеснял. Одна расположенная ко мне дама, видевшая по интригам Рикор, что мне не место в ее обществе, равно как и в обществе еще одной дамы, которую она посещала и которая была не лучшее ее, сказала мне однажды: «Вы слишком добродетельны, чтобы оставаться здесь: одно ваше присутствие является укором для нее». Я сразу не поняла смысла этих слов, но позднее, когда я стала жертвой самого гнусного предательства, я вспомнила эти слова и подивилась своей простоте, которая помешала мне понять их.

Возвращаюсь к верховой езде, которая мне была определенно запрещена моими обоими братьями. Однажды, когда Робеспьер младший и Рикор были в отъезде, г-жа Рикор предложила мне прокатиться верхом и вот при каких обстоятельствах. Мы с ней были приглашены на обед к одним ее знакомым. После обеда, когда лошади и коляска для неумеющих ездить верхом были уже поданы, Рикор сказала: «Едем, лошади и коляска уже поданы» - как будто эта прогулка была решена заранее. Я приблизилась к ней и тихо напомнила о запрещении моего брата; но она не послушала меня и со смехом удалилась. Окруженная посторонними людьми, я не решалась на дальнейшее объяснение, подчинилась ей и села в коляску. В продолжение всей прогулки я была грустна и печальна: настолько я была огорчена непослушанием моему брату. Конечно, я уже не принимала никакого участия в удовольствии других, я тысячу раз предпочла бы не выходить из дому. Меня утешала одна мысль. Если, - говорила я себе - мой брат узнает об этой прогулке, что неизбежно, то по крайней мере он узнает, что я возражала Рикор и что она не обратила на это внимания. Он узнает, что это она хотела этой прогулки и что я не могла поступить иначе и должна была последовать за ней; таким образом вся ответственность падет на г-жу Рикор.

Через два дня мой брат вернулся. В день своего приезда он не упоминал ничего о нашей прогулке, и я думала, будто он, зная, что я, так сказать, была вынуждена к ней, не сердится на меня. Но на другой день я была очень удивлена, услышав от него упреки. Я хотела оправдаться, но он мне сказал, что именно я хотела этой прогулки; тогда я призвала в свидетели г-жу Рикор. Но что со мной сталось и каково было мое удивление и возмущение, когда эта женщина, вместо того, чтобы рассказать истину, с непоколебимой наглостью подтвердила, что действительно именно я хотела этой прогулки и именно я увлекла ее помимо ее воли. Я была так поражена, что ничего не могла ответить. При виде такой уверенности со стороны Рикор и такого смущения с моей стороны, присутствующие могли поверить моей виновности. Но должен ли был поверить мой брат этой гнусной лжи? Ведь он-то меня знал, - он знал, что я неспособна лгать! Почему же он не хотел мне поверить? Когда я осталась в одиночестве, я много плакала. Эта сцена произвела на меня самое тяжелое впечатление. Но я затаила в себе свое горе, чтобы его никто не видел, особенно мой брат. Он мне больше об этом ничего не говорил, и можно было бы подумать, что между нами ничего не произошло, если бы не некоторая холодность, которая проявилась в его отношении ко мне и которая меня приводила в отчаяние. Вит каковы были результаты лжи г-жи Рикор. Что касается ее, она оставалась такой же беззаботной и веселой; она всегда была в веселом и шаловливом настроении. Судя по наружности, можно было сказать, что она очень довольна собою и что она совершила лучший поступок в мире.

Само собой понятно, что после того, как г-жа Рикор так жестоко подшутила надо мной, я не могла больше питать к ней ни уважения, ни дружбы, тем более, что и до той сцены, о которой я рассказала, эти чувства были очень слабы. Действительно, как можно уважать женщину, столь мало знакомую с правилами приличия и супружеского долга и позволявшую себе самые легкомысленные поступки! Как любить женщину, которая постоянно компрометировала моего брата своим ухаживанием, на которое он не отвечал из чувства долга и чести! Действительно, если бы моя стыдливость не мешала мне писать, я рассказала бы многое, что не послужило бы к чести г-жи Рикор. Она была молода и очаровательна, но ее кокетство по меньшей мере равнялось ее красоте. Она хотела блистать и во что бы то ни стало, быть обожаемой всеми, и она ничем не брезгала, чтобы обратить на себя внимание.

Рикор любил свою жену и питал к ней бесконечное доверие. Поглощенный своими бесчисленными занятиями, он не замечал ее легкомысленного поведения и никогда бы не смог подозревать ее. Рикор обладал всеми гражданскими и личными добродетелями; с ним можно было сравняться в патриотизме, но не превзойти его. Он был одним из самых пылких, неустрашимых монтаньяров. Верный и надежный друг, нежный муж, он был достоин лучшей жены; никогда не было, на мой взгляд, супругов, менее подходящих друг к другу. По всей вероятности, он никогда не знал о гадких поступках своей жены по отношению ко мне; она, по всей вероятности, восстановила его против меня, и так как он смотрел на все ее глазами, то он верил ей во всем. Мой отъезд из Ниццы без моего ведома приближался. Тогда я не знала и узнала только впоследствии, что г-жа Рикор не переставала оговаривать меня перед моим младшим братом и придумывала кучу всякой лжи, чтобы лишить меня его дружбы. Холодность ко мне моего брата увеличивалась со дня на день, и я не знала, чему это приписать. Безусловно мне следовало бы потребовать от Огюстена объяснения этой перемены, но я его видела столь занятым, столь заваленным работой, что я не могла на это решиться. Мы оба стали жертвами самой жестокой мистификации.

Рикор, надеясь, может быть, что мой брат в мое отсутствие будет менее нечувствителен к ее ухаживанию, подготавливала мое удаление. Она устроила мне ловушку, и я сразу попала в нее, - настолько я была неспособна противиться хитростям этой женщины. Однажды мой брат уехал из Ниццы в шести дневное путешествие. Г-жа Рикор предложила мне поехать с ней на это время в Грасс к одной из ее подруг. Я, ничего не подозревая, соглашаюсь, и мы уезжаем. Не успели мы приехать в Грасс, как Рикор принесли письмо, будто бы адресованное в Ниццу. Она мне говорит, что это письмо от моего брата, в котором он меня просит вернуться в Париж как можно скорее. Судите сами о моем удивлении! Мой брат отсылает меня, как преступницу, не простившись, не повидавшись со мной! Не было ничего более невероятного, и однако ж я попалась на эту грубую уловку. Подчиняясь тогда только своему возмущению, я оставила за собой место в частном экипаже и на другое же утро уехала в Париж. Впоследствии я часто с грустью обдумывала этот стремительный отъезд. Мне следовало бы потребовать, чтобы мне показали письмо, где мой брат, так сказать, приказывал мне уехать; я должна была бы вернуться в Ниццу, дождаться его там и спросить его - правда ли, что он меня прогоняет от себя. Из его собственных уст я получила бы опровержение. Мои глаза раскрылись бы на ту пропасть, которую вырыли под моими ногами, а он разочаровался бы в той женщине, всем сплетням и лжи которой он до сих пор верил.

Но, к моему несчастью, этого не случилось. Я наивно поверила всему, что мне сказала Рикор, и я до сих пор боюсь подумать о тех предположениях, какие мог делать Робеспьер по поводу такого внезапного отъезда. Она ему, по всей вероятности, сказала, что я хотела уехать, не повидавшись с ним, так как не питала к нему никакой дружбы; чего она ему только не насказала! Она настраивала его против меня всякими способами. По его возвращении в Париж, мне было легко судить, какое действие произвели на него ядовитые россказни г-жи Рикор. Он больше не пожелал встретиться со мной, и события Термидора наступили раньше, чем я успела оправдаться перед ним. Таким образом, к моему великому горю - потере моих двоих братьев - прибавилось еще и то, что один из них ошибался во мне и унес с собой в могилу мысль, будто я виновата перед ним. Можно ли быть более несчастной, чем я? Рикор осталась довольна своим поступком; она и не знала, что она создала мне жизнь полную слез и горечи.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Различные покушения на жизнь Максимилиана Робеспьера. - Максимилиан представляет Фуше Шарлотте Робеспьер. - Тот делает ей предложение. - Миссия Фуше в Лионе. - После его возвращения Робеспьер осыпает его упреками за его поведение в этом городе. - Разрыв между Фуше и Шарлоттой. - Г-жа Рикор клевещет на Шарлотту. - Знакомство Шарлотты Робеспьер и ее младшего брата с Бонапартом. - Встреча Робеспьера с Маратом. - Робеспьер младший возвращается в Париж н не хочет видеться со своей сестрой. - Шарлотта пишет ему. - Максимилиан расходится со своими товарищами из Комитета общественного спасения. - Предтечи 9-го Термидора. - Обвинения врагов Робеспьера против него. - Оценка Дантона и Камилла Демулена. - Заседание 8 и 9-го Термидора. - Смерть обоих Робеспьеров. - Арест их сестры. - Заключение.

С тех пор, как Максимилиан Робеспьер пал жертвой контрреволюции, ярость его врагов изливается против него в клеветах, во лжи и в бешеной ругани. Но до его смерти, кроме этих приемов, к которым они всегда могли прибегнуть, у них был еще один, не менее их достойный: кинжал.

На жизнь Максимилиана покушались неоднократно. История упоминает о Сесили Рено и о Ладмирале⁴¹⁾, но она ничего не говорит о многих других убийцах, которые являлись к моему бедному брату с целью убить его.

Однажды, когда мы находились у Дюпле, пришел какой-то человек и просил разрешения поговорить с Максимилианом Робеспьером. Мой брат вышел к нему и спросил, что ему нужно. Этот человек ответил ему, что он может разговаривать с ним только наедине. Его провели в соседнюю комнату, куда за ним пошел и мой брат. Спустя несколько минут мы услыхали сильный шум. Мы сразу же заподозрили неладное, вошли в соседнюю комнату, где незнакомец находился с Максимилианом, и увидели, что он схватил моего брата за горло, прижал его к стене и душит. Убийца был сложен, как геркулес, и легко справился бы с Максимилианом, который был слабого телосложения. Мы стали громко кричать; тогда убийца оставил свою жертву и бросился бежать; всецело занятые помощью брату, мы и не подумали преследовать его.

В другой раз явились тоже к Дюпле двое, чтобы поговорить с моим братом, который отсутствовал; им сказали, что его нет дома. Они настаивали на свидании с ним. В их манере держаться, в выражении их лица, даже в их словах было что-то подозрительное; все говорило о том, что у них дурные намерения. Их расспрашивали о цели их посещения, они путались в ответах, что окончательно утвердило нас в мысли, что это злоумышленники, собирающиеся убить Максимилиана. Они заявили, что им необходимо поговорить с ним и что они придут еще раз. Действительно, на следующий день, когда мы сидели за обедом, они снова пришли. Вошли они не вместе, - возможно, что они назначили друг другу свидание у Дюпле для выполнения своего преступного замысла. Первый пришедший казался несколько смущенным; он попросил разрешения поговорить с Робеспьером наедине, но ему ответили, что его гнусный план открыт. При этих словах он страшно смутился, пробормотал несколько слов и стремительно скрылся. Не прошло и нескольких минут, как явился его вчерашний товарищ. Не дав ему говорить, ему сказали, что его соучастник вышел отсюда лишь минуту тому назад и что ему остается только последовать за ним, так как их дело провалилось. Этого было достаточно, чтобы ошеломить его. Это подействовало на него, как удар грома, и он бросился бежать, словно его преследовали.

Оба этих и много других случаев убедили Робеспьера в том, что существует шайка, задавшаяся целью убить его. К тому же, разговоры в кафе в Шуази-на-Сене некоего Сентанакса⁴²), бывшего монаха, о том, что, рано или поздно, все негодяи из Комитета будут убиты, еще более утвердили уверенность в этом и моего брата и мою, уверенность, которая меня никогда не покидала. Да я и до сих пор убеждена, что иностранные дворы, эмиграция, аристократы, оставшиеся в стране, все были в заговоре против жизни членов Комитета общественного спасения, и особенно против жизни моего брата. Продажные историки опровергали это: я их понимаю, ведь им за это было заплачено; но те историки, которые добросовестно писали историю революции, придерживаются того же мнения, что и я. Пусть прочтут Лапоннере и тогда увидят, что он тоже думает, что существовал тайный заговор против жизни М. Робеспьера.

Можно прочесть в «Moniteur'e» замечательную речь, которую мой брат произнес по поводу преступных покушений Сесильи Рено и Ладмираля⁴³); он определенно говорит в этой речи, что он готов умереть, но что он счастлив умереть за святое дело свободы и равенства, что он торопится сделать возможно больше добра на земле, так как негодяи хотят положить предел его жизни так рано, и чем больше они торопятся прервать нить его жизни, тем больше он чувствует потребность посвятить свою жизнь полезным деяниям, чтобы оставить после себя доброе имя. Единственным опасением его было, как бы негодяи, убив его, не запятнали клеветой его имени.

Причина, заставлявшая моего брата Максимилиана предвидеть свою близкую кончину, заключалась не столько в угрозах кинжалом со стороны аристократов, сколько в отношении к нему многих мнимых патриотов. Робеспьер всегда высказывался резко и открыто, что не нравилось тем, у кого совесть была не чиста. Большинство лиц, составивших заговор в дни Термидора, сводили с ним счеты только за то, что он их сурово порицал за их деяния. Фуше был из их числа⁴⁴).

С начала революции Фуше выказывал самый пылкий патриотизм и пламенное самоотвержение. Мой брат, считая его искренним, выказывал ему большую дружбу и уважение. Он говорил мне о нем, как об испытанном демократе, и даже представил его мне, восхваляя его и прося меня относиться к нему благосклонно. Фуше часто навещал меня и проявлял ко мне такое внимание и почтение, которое оказывают только людям, которыми особенно интересуются.

Фуше не был красив, но он был очаровательно остроумен и чрезвычайно любезен. Он мне сделал предложение и, сознаюсь, я не чувствовала никакой неприязни к подобной партии и была расположена выйти замуж за человека, которого мой брат мне представил как настоящего демократа и своего друга. Я не знала, что Фуше был только лицемер, плут, человек без убеждений, без морали, способный на все для удовлетворения своего необузданного честолюбия. Он так хорошо умел скрыть передо мной и моим братом свои подлые чувства и свои низменные страсти, что я так же, как и Максимилиан, была им одурачена. На его предложение я ответила, что хочу посоветоваться с братом и подумать сама и прошу несколько времени на ответ. Я действительно говорила об этом с Максимилианом, и он не возражал против моего замужества с Фуше.

Это происходило около того времени, когда он уехал в командировку с Колло-д'Эрбуа в Лион⁴⁵). Достаточно известно, как оба они вели себя там; известно, что они проливали там кровь потоками и повергли второй город республики в ужас и уныние. Робеспьер был этим страшно возмущен. Его враги обвиняли его в том, что он послал в департаменты кровожадных проконсулов, а он, наоборот, отозвал обратно почти всех тех, кто злоупотреблял своей неограниченной властью для совершения ужасных зверств. Это он не переставал писать народным представителям, бывшим в командировках, что нужно быть воздержанным в строгости и нужно заставить любить революцию, а не проклинать ее. Сколько раз он требовал, но все безуспешно, отзыва Карье⁴⁶), которому покровительствовал Билло-Варенн. Ему больше посчастливилось с Фуше, и он добился его возвращения в Париж⁴⁷).

Я присутствовала при разговоре, который Фуше имел с Робеспьером по возвращении из Лиона. Мой брат потребовал у него отчета в крови, которую тот пролил, и упрекал его за его поведение в таких сильных выражениях, что Фуше был бледен и весь дрожал. Он бормотал какие-то извинения, сваливая все свои жестокости на исключительность положения. Робеспьер ответил ему, что ничто не может оправдать жестокостей, в которых он повинен, что если люди действительно восстали против Национального конвента, то это еще не давало основания для массового расстрела безоружных врагов. С этого дня Фуше сделался самым непримиримым врагом моего брата и примкнул к группе, которая замышляла его падение. Фуше больше не переступал моего порога, но я его иногда встречала в Елисейских полях, где я прогуливалась почти ежедневно. Он подходил ко мне, словно между ним и моим братом ничего не произошло. Когда я узнала, что он стал отъявленным врагом Максимилиана, я не хотела больше разговаривать с ним. Гнусные сплетни распространялись на мой счет в связи с этим человеком. Осмелились говорить, что я была его возлюбленной до и после 9-го термидора. Это отвратительная клевета. Никогда Фуше не переставал оказывать мне самое глубокое уважение, и если бы в его разговорах проскользнуло хоть раз какое-нибудь выражение, клонившееся к тому, чтобы заставить меня поступиться своей честью, я тотчас же прогнала бы его.

К тому же, Фуше добивался моей руки только потому, что мой старший брат занимал первое место на политической арене. Звание зятя Робеспьера льстило его честолюбию и гордости; судя по поведению этого человека в дальнейшем, у него все было рассчитано, и если он притворялся в своей любви ко мне, то лишь потому, что видел в этом свои выгоды. Что было бы со мной, если бы я вышла замуж за подобного человека!

По возвращении в Париж⁴⁸) мои младший брат поселился у своего товарища Рикора и ни разу не зашел ко мне. Он был сердит на меня. С своей стороны, я ничего не понимала в его отношении ко мне; он прогнал меня от себя (ибо я еще не знала о подлом предательстве г-жи Рикор), он не хотел больше видеть меня; что подумать о такой странной перемене?

Он уехал обратно в итальянскую армию, не повидавшись со мной. Я не решилась сказать Максимилиану о нашей ссоре: ведь он был так занят. Все его время было распределено. Мой младший брат сообщил ему обо всем, он рассказал ему не только о моем внезапном отъезде из Грасса, как об открытом разрыве с ним, но также и о том, что я будто бы распространяла относительно его и г-жи Рикор слухи, которые бесчестили того и другую. Рикор и некая Женель, ее достойная подруга, действительно заставили Робеспьера младшего поверить тому, что я его оклеветала, так же как и жену его друга. Какая мерзость! Какая гнусность! Максимилиан ничего мне не говорил, но я видела, что он был мною недоволен. Я должна была бы объясниться с ним, так же, как и с младшим братом, но моя чистая совесть помешала мне сделать это. В чем я могла упрекнуть себя? Ни в чем. Я предоставила времени оправдать меня. К тому же, не зная, чем были мною недовольны мои братья, не представляя себе такой утонченной злостности г-жи Рикор, я не думала, что их обвинения против меня были так серьезны. Только уже после 9-го термидора я узнала ужасную истину; тогда для меня все стало ясно; только тогда я смогла объяснить себе отношения моих братьев ко мне, но было уже, поздно оправдываться: мои враги торжествовали.

Во время своего второго пребывания в итальянской армии, Робеспьер младший имел возможность близко сойтись с Бонапартом. Познакомился он с ним так же, как и я, еще в свое первое пребывание там, но в то время это знакомство не было таким близким, как во второй его приезд. Бонапарт очень уважал обоих моих братьев, особенно старшего. Он восхищался его талантами, его энергией, бескорыстием его патриотизма и стремлений. В это время Бонапарт был искренним республиканцем. Я скажу даже, что он был республиканцем-монтаньяром, - по крайней мере, он произвел на меня такое впечатление своими взглядами в то время, когда я была в Ницце. Его победы впоследствии вскружили ему голову и внушили ему мысль подчинить себе своих сограждан; но, когда он был только артиллерийским генералом итальянской армии, он был сторонником широкой свободы и подлинного равенства.

Есть одно обстоятельство, о котором, насколько мне известно, не упоминает ни один историк революции. А именно: после 9-го термидора Бонапарт предложил народным представителям, прикомандированным к итальянской армии после моего младшего брата и Рикора, итти на Париж и наказать виновников контрреволюционного движения, убивших моих двух братьев. Это смелое предложение, обнаружившее в том, кто его делал, мужество, высокий ум и исключительный патриотизм, испугало представителей, и они поторопились отклонить его⁴⁹).

Восхищение Бонапарта моим старшим братом, его дружба с моим младшим братом и, может быть, некоторое сочувствие к моему горю, помогли мне получить пенсию во время Консульства. Я знала г-жу Бонапарт, когда она была еще женой генерала Богарнэ; в то время она выказывала мне большую привязанность; и после 9-го термидора я продолжала бывать у нее; в продолжение еще некоторого времени она принимала меня с тем же вниманием, но вскоре я заметила некоторую перемену в приеме, который она мне оказывала. Сухость и равнодушие, которые я в ней почувствовала, стали настолько явными, что я не сочла достойным себя продолжать эти визиты, которые, мне казалось, были ей в тягость. Несколько раз она не принимала меня; однажды, когда я встретила ее и высказала ей свое удивление по этому поводу, она рассыпалась в извинениях и выказала столько дружеских излияний, что я по своей наивности подумала, что не попадала к ней только по какому-то недоразумению. «Если вы захотите почтить меня своим посещением, - сказала она, - только назовите себя - и для вас дверь будет открыта». Спустя несколько дней, когда я пришла к г-же Бонапарт и когда швейцар мне сказал, что ее нет дома, я вспомнила ее наказ, назвала себя и сказала, что сама г-жа Бонапарт велела мне назвать себя и что я тотчас же буду принята. «О, сударыня, - сухо сказал мне швейцар, - она говорит то же самое всем, но все же ее нет дома». Это была наглость, достойная знатной дамы при дворе Людовика XV. Когда Бонапарт стал первым консулом⁵⁰), мне посоветовали просить у него аудиенции. Со смертью моих братьев у меня не было никаких источников дохода, и я пользовалась гостеприимством моего прекрасного почтенного друга г-на Матона который был другом и моих братьев и был также родом из Арраса. Бонапарт очень хорошо принял меня, говорил о моих братьях в крайне лестных выражениях, сказал, что он готов сделать все для их сестры: «Скажите, чего вы желаете? - сказал он мне. Я сообщила ему о моем положении. Он обещал мне принять его во внимание, и, действительно, через несколько дней я получила уведомление, что мне назначена пенсия в 3.600 франков.

Я часто слышала имя моего брата в сочетании с именем Марата, как будто взгляды, симпатии и поступки этих двух людей были одинаковы. Это то же самое, что ставить рядом портреты и бюсты Вольтера и Руссо, словно эти два великих писателя при жизни были самыми лучшими друзьями, между тем как в действительности они не терпели друг друга. Я не хочу ни умалять заслуг Марата, ни посягать на чистоту его дел и замыслов. Имели наглость говорить, что он продался иностранцам! Но не то же ли говорили и о моем брате? Для нелепых измышлений не существует никаких границ. Разве не говорили о Максимилиане Робеспьере, что он делал предложение младшей дочери Людовика XVI? После подобного обвинения ничто не должно удивлять. Надо быть готовым к еще более нелепым, еще более неправдоподобным утверждениям.. Это nec plus ultra⁵¹) глупости. Возвращаясь к Марату, я беру на себя смелость утверждать, что он не был иностранным агентом, как многим было угодно говорить. Марат остро чувствовал гнусность старого строя. Его пылкое воображение и резкий характер сделали из него ярого и слишком часто даже неблагоразумного революционера, но, я это повторяю, намерения у него были хорошие.

Но мой брат не одобрял его крайности и его увлечений и считал, - он мне об этом часто говорил, - что образ действий Марата скорее вреден, чем полезен революции. Однажды Марат пришел к моему брату. Этот визит нас удивил, так как обыкновенно Марат и Робеспьер не имели никаких сношений. Вначале они говорили о делах вообще, потом о направлении, какое принимает революция. Наконец, Марат коснулся вопроса о мерах устрашения и жаловался на мягкость и чрезвычайную снисходительность правительства. «Ты человек, которого я уважаю, может быть, больше всех на свете, - сказал Марат моему брату, - но я уважал бы тебя еще больше, если бы ты был менее умерен по отношению к аристократам». - «Я тебе ставлю в упрек противоположное, ответил мой брат. - Ты компрометируешь революцию. Ты заставляешь ненавидеть ее, требуя казней. Эшафот - ужасное средство и всегда гибельное, нужно осторожно пользоваться им и только в тех серьезных случаях, когда родине угрожает опасность». - «Мне жаль тебя, - сказал тогда Марат, - ты не дорос до меня». - «Я был бы очень удручен, если бы сравнялся с тобой», - ответил Робеспьер. - «Ты меня не понимаешь, - продолжал Марат. - Мы никогда не сможем итти вместе». - «Возможно, - сказал Робеспьер. - Но это будет только к лучшему». - «Мне очень жаль, что мы не можем сговориться, - добавил Марат, - ибо ты самый безупречный человек в Конвенте».

Мы были накануне очень серьезных событий в Париже. Было необходимо, ч тобы все истые патриоты находились на своих постах. Робеспьер младший возвратился в Конвент, чтобы вести борьбу с врагами народа; он и на этот раз не остановился в нашей общей квартире. Казалось, он избегал моего присутствия. Признаюсь, я была возмущена им. Что я ему сделала, спрашивала я себя, что он так со мною обращается, что он рассказывает всем, кому не лень слушать, что я не достойна его, что я скверно вела себя по отношению к нему, что я больше не заслуживаю его уважения? Тогда я ему написала то письмо, о котором говорит Левассер в своих воспоминаниях⁵²). Только я должна заметить, что оно не было резким и жестким и что, по всей вероятности, враги моих братьев добавили к нему много фраз своих и некоторые из моих усилили, чтобы представить еще в более ненавистном виде Максимилиана Робеспьера, которому, как они предполагали, было адресовано это письмо. Поэтому я заявляю, что, во-первых, письмо это было адресовано младшему брату, а не Максимилиану, во-вторых, что оно содержит в себе фантастические фразы, которые я не признаю за свои, и, в-третьих, наконец, это письмо не должно было быть опубликовано, так как это дело касалось лично меня и моего младшего брата, и те, кто его опубликовал, совершили возмутительный поступок, заклеймить который у меня нет достаточно слов.

Я больше не видела моего младшего брата. Только один или два раза я встретила Максимилиана, но в присутствии посторонних людей, так что я не могла поговорить с ним о тех недоразумениях, которые возникли между мною и Огюстеном.

Я знала, что они оба были всецело поглощены опасностями, грозившими народному делу, и я отложила всякое объяснение.

Приближалось 9-ое термидора.

Максимилиан Робеспьер не появлялся больше в Комитете общественного спасения. Он убедился, что в самых недрах этого Комитета находились люди, которым доставляло удовольствие продолжение системы террора во Франции. Террор был необходим для уничтожения заговора аристократов и агентов Питта и Кобурга, но раз враги революции были побеждены, жестокости, вызванные опасностями, грозившими родине, должны были быть прекращены и взамен революционного режима должен был наступить период законного порядка.

Максимилиан Робеспьер считал, что это время уже наступило. Он хотел засыпать пропасть и заменить жестокость милосердием. Но его товарищи по Комитету не разделяли этих взглядов. Колло-д'Эрбуа и особенно Билло-Варенн хотели сделать террор перманентным или, по крайней мере, продолжать его до бесконечности. Это разногласие вызвало большие прения в самом Комитете, и Максимилиан решил уйти из Комитета до тех пор, пока не удалят оттуда членов, несогласных с ним.

Праздник в честь Верховного Существа⁵³), творцом, душой и распорядителем которого был мой старший брат и который показывал, что он хочет строить республику на морали, а мораль на утешительной идее существования бога и бессмертия души, - этот праздник, столь возвышенный по своим целям, был сигналом к решительному выступлению против моего брата всех его врагов. Все, что было подкупного и нечистого в недрах Конвента и вокруг него, все объединилось против добродетельного Максимилиана. Эта шайка объединила не только многих монтаньяров, которые постоянно боролись рядом с ним против сторонников королевской власти, но в ее ряды вступили также остатки партии жирондистов и партии Дантона.

Одним из самых сильных обвинений, выставленных против моего брата, было то, что он пожертвовал Дантоном. Я не знаю, насколько обосновано это обвинение, но все же знаю, что мой брат очень любил Камилла Демулена, с которым он вместе учился; узнав об его аресте и заключении в Люксембургской тюрьме, он отправился в эту тюрьму с намерением умолять Камилла вернуться к подлинно революционным принципам, от которых тот отошел, объединившись с аристократами. Камилл не пожелал даже его видеть, и мой брат, который, по всей вероятности, взял бы его под свою защиту и, может быть, спас, если бы ему удалось уговорить его отказаться от его ереси, предоставил его ужасному правосудию революционного трибунала. Ну, а Камилл был слишком тесно связан с Дантоном, чтобы, спасая одного, он не спас бы другого. Таким образом, если бы Камилл не оттолкнул его в то время, когда он протягивал ему руку, Камилл и Дантон не погибли бы⁵⁴).

Дантон и Максимилиан Робеспьер долго шли по одному пути. Единственно только любовь к родине могла сблизить этих людей, ибо все в них было различно: нравы, привычки, манеры, темперамент, ум, красноречие. Дантон был ненасытно жизнерадостного темперамента, он был распущенного нрава, был большим мотом. Его знаменитые обеды по триста франков на человека достаточно известны; мой старший брат, наоборот, был необычайно целомудрен и скромен, его вкусы и развлечения были очень просты. Дантон расточал государственные средства⁵⁵), чтобы покрывать свои неимоверные расходы. Робеспьер был настолько экономен с общественными деньгами, что никогда не забирал целиком всего денежного пособия, на которое он имел право, как член Конвента. Первый даже в своем обличий не имел благородства, достойного представителя великого народа, и его туалет был всегда в беспорядке. Робеспьер держался превосходно; он был серьезен, без всякого высокомерия; его костюм, не будучи изысканным, был всегда в высшей степени аккуратен. У Дантона был пылкий ум и необузданное красноречие, которое в момент его выступления производило колоссальное впечатление; у моего брата ум был мудрый и положительный, который все спокойно рассматривал и взвешивал. Его речи выделялись не столько громкими раскатами голоса и яркой образностью, сколько неумолимой и властной логикой; напечатанные они не теряли своей внутренней ценности, тогда как речи Дантона много теряли в чтении.

Не будучи в такой тесной дружбе с Дантоном, как с Петионом, Робеспьер был все же в дружеских отношениях с первым. Я часто присутствовала при их встречах. Они беседовали друг с другом очень сердечно. Разговор их почти всегда вращался вокруг политики. Перед смертным приговором Людовика XVI они очень интересовались исходом процесса. Они оба были согласны в том, что король, предавший Францию с таким вероломством, не может оставаться безнаказанным и должен понести наказание за свои преступления. После 21-го января ⁵⁶), когда наглость жирондистов стала невыносимой, они направили против них все свои батареи. Я слышала, как они говорили, что если немедленно не покончить с жирондистской группой, то революция погибнет. Впоследствии, когда были казнены двадцать два жирондиста ⁵⁷), они поссорились на вопросе, какую создать республику. Да это и понятно: если двое таких людей, как Робеспьер и Дантон, действовали согласно в деле разрушения, то они ни в коем случае не могли сойтись в созидании; их моральные ценности были диаметрально противоположны; конечно, и их политические идеи должны были быть безусловно различны. Вот истинная причина разрыва моего старшего брата с Дантоном.

К этой первой причине нужно еще добавить крайне враждебную оппозицию Дантона к революционному правительству. Не было ни одного мероприятия Комитета общественного спасения, ни Комитета общей безопасности, которое бы он резко не критиковал, на которое бы он не обрушивался со свойственной ему энергией, - энергией, раньше враждебной аристократии, а теперь как бы потворствовавшей ей, потому что она была направлена против правительства, под которое аристократия старалась подкопаться всяческими способами.

Камилл был Робеспьеру по меньшей мере таким же другом, как и Дантону. Мой брат питал к нему очень сильные дружеские чувства; он часто говорил мне, что после брата Огюстена и Сен-Жюста из всех видных революционеров он, пожалуй, любил больше всех Камилла. Демулен был истинным патриотом и обладал большими добродетелями, чем Дантон, но все же меньшими, чем оба мои брата; у него было много хороших качеств, но были также некоторые недостатки, которые и привели его к гибели. Он был заносчив и вспыльчив; если он считал себя оскорбленным кем-нибудь, он уже ничего не прощал; он пускал против тех, кого считал своими врагами, страшные стрелы едкой и резкой критики. Люди, уступавшие ему в патриотизме и талантливости, завидовавшие его славе, оклеветали его, обвинив в том, что он продался аристократам. Большего не потребовалось, чтобы пылкий Камилл, словно сорвавшись с цепи, обрушился на всех, кто его обвинял, и на тех, кто не обвиняя его открыто, придерживался той же линии поведения, что и его клеветники. Вот почему, вместо того, чтобы опровергнуть обвинение нескольких членов Комитета, бывших его личными врагами, он набросился на Комитеты вообще, порицал их действия, ставил под сомнение чистоту их побуждений и даже сблизился в этом отношении с аристократами. Клевета усилилась, или вернее ложь, которую распространяли про него в то время, когда он был невинен, и она стала истиной, когда из чувства озлобления он перестал быть непорочным. С каждым днем он все больше и больше отходил от своих друзей, объединился с Дантоном, и, ослепленный бесчисленными похвалами, которые расточали ему аристократы за его враждебность к самым ярым революционерам, он стал действительно приспешником аристократии. Несчастный Камилл вращался в заколдованном кругу. Враги революции превозносили его до облаков, восхваляли его принципы, его красноречие, его умеренность. Все эти восхваления накликали на него подозрения истинных демократов и были на руку его врагам; они говорили: Камилл контр-революционер. Камилл, вне себя от этих обвинений, еще с большей яростью набрасывался на своих обвинителей, а аристократы усиливали свои панегирики. Тогда Демулен стал выпускать своего «Старого Кордельера»⁵⁸), в котором он обвинял всех революционеров и тем самым революцию. Это было в высшей степени неблагоразумно с его стороны, даже больше - это было преступление. Мой брат с грустью сказал мне по этому поводу: «Камилл губит себя». Он испытывал большое огорчение, видя, как Камилл изменял святому делу революции, и, рискуя скомпрометировать себя, Максимилиан несколько раз брал его под свою защиту; он много раз также пытался вернуть его на путь истины, говорил с ним, как со своим братом; но все было бесполезно. На одном из заседаний клуба якобинцев, когда упреки и обвинения полились на Камилла Демулена и его «Старого Кордельера», Максимилиан взял слово и, порицая в общем написанное, старался оправдать автора. Несмотря на громадную популярность и большое влияние моего брата, его слова были встречены ропотом неудовольствия. Тогда он увидел, что, желая спасти Камилла, он губит самого себя. Камилл не считался с теми усилиями, которые брат употребил, чтобы опровергнуть брошенные ему обвинения; он только запомнил неодобрение, которое было высказано против «Старого Кордельера», и с тех пор стал направлять против моего брата колкую, язвительную брань⁵⁹).

Враги моего брата так ловко воспользовались оружием клеветы, что вскоре Конвент целиком восстал против него. Умеренным они говорили, что Робеспьер хочет потопить Францию в крови, и взваливали на него ответственность за все казни, которые совершались в Париже с тех пор, как он совершенно не вмешивался в правительственные дела; наоборот, самым крайним, тем, которые, как и они сами, хотели во что бы то ни стало террора, они говорили, что мой брат слишком умерен, что он хочет сломить меч, направленный против контр-революционеров; они говорили, наконец, что он враг революции, и находились такие люди, которые верили подобной нелепой лжи.

Известно, что группа, восторжествовавшая в Термидоре, слагалась из двух элементов - из негодяев, жаждавших крови моих братьев и внушивших глупцам, что мои братья изверги, и из глупцов, которые по существу не были негодяями, но объединились с ними и шли под их руководством.

Прошло больше месяца, как мой старший брат не появлялся на трибуне Конвента. Его долг, его совесть - все требовало от него, чтобы он выступил против предателей правого дела, И 8-го термидора он взял слово и произнес прекрасную речь, в которой он осветил истину во всей ее полноте. Его враги постановили, чтобы эта речь, где он обвиняет членов Комитета общественного спасения и Комитета общей безопасности, была послана на рассмотрение этих комитетов. Какая насмешка! Максимилиан увидел, что за время его отсутствия настроение Конвента радикально изменилось. Эта неудача была предвестием катастрофы следующего дня.

Честные якобинцы с энтузиазмом рукоплескали речи моего брата, которую он им прочел вечером, и обещали поддержать его против его врагов. Коммуна также высказалась в пользу Максимилиана, против тех, кто поклялся погубить его. Сен-Жюст приехал из армии, и они сговорились с моим братом и с небольшим числом верных народному делу депутатов, как Кутон, Леба и другие, что в следующем заседании снова поднимут обвинение против членов Комитета, обвинение, которое потерпело неудачу на заседании 8-го термидора.

Действительно, 9-го термидора Сен-Жюст взошел на трибуну, но он не успел произнести нескольких слов, как его лишили слова и предоставили его тем, кто был в заговоре против него, против моих братьев, против всех честных монтаньяров или вернее против всего народа. В продолжение всего заседания ни моим несчастным братьям, ни их друзьям не удалось произнести ни одного слова в свою защиту. Было вынесено постановление об их аресте. Но по дороге в тюрьму народ освободил их и с триумфом привел в городскую ратушу.

Тогда термидорианцы объявили их вне закона. Ничто еще не было потеряно; громадная толпа народа собралась на площади городской ратуши и в соседних улицах. Если бы мой брат, влияние которого на обожавший его народ было безгранично, произнес одно только слово, стотысячная толпа пошла бы на Конвент. Но его уважение к национальному представительству было так велико, что он предпочел скорее погибнуть, чем посягнуть на его неприкосновенность. Термидорианцы направили к городской ратуше военные силы, которые были в распоряжении Конвента. Страшный декрет, объявлявший вне закона моего брата, разогнал людей, окружавших его для защиты. Он был схвачен... Но я не в состоянии продолжать этот рассказ; история пополнит безмолвие моей скорби.

На следующее утро, 10-го термидора, обезумевшая, с отчаянием в сердце я бросилась на улицу; я искала, я призывала своих братьев. Я узнала, что их отправили в Консьержери; я кинулась туда, умоляла о свидании, на коленях ползала перед солдатами; они меня отгоняли, насмехались над моими слезами, ругали меня и били. Кто-то сжалился надо мною и увел меня оттуда. Я была близка к сумасшествию. Я не знала, что со мною, что произошло, или, вернее, об этом я узнала много времени спустя. Когда я пришла в себя, я была в тюрьме. Со мной находилась одна дама. Она прикидывалась, что принимает во мне большое участие. Она рассказала мне, что очень многие были арестованы одновременно со мною и из-за меня, и возможно, что они взойдут со мною вместе на эшафот. Я была настолько подавлена своим горем, что нисколько не дорожила жизнью. Смерть была бы для меня благодеянием, но ужасные страдания, которые я испытывала, еще больше увеличивались от сознания, что я увлекаю за собою в могилу массу людей, единственное преступление которых заключалось в том, что они принимали участие в моем горе, или в том, что они были знакомы со мной до 9-го термидора. Моя компаньонка по заключению указала мне тогда, что спасение их зависит от меня, также как мое собственное спасение. Мне нужно было только написать членам комитетов, вышедшим победителями из последней борьбы, письмо и просить их о помиловании. Я с возмущением отклонила этот совет. «Тогда, - сказала мне моя подставная компаньонка, которая выполняла при мне роль осведомительницы, - тогда вы погибнете и вместе с вами еще двенадцать-пятнадцать человек, среди которых буду и я». В течение двух недель она приставала с этим ко мне. «Если не для себя, то сделайте это хотя бы для тех несчастных, которые исключительно из-за вас оторваны от своих семей, от всего, что им дорого, и которые погибнут только потому, что вы этого хотите». Побежденная, в конце концов, настояниями этой женщины, которую я считала своим другом после всех ее долгих уверений, я ей сказала: «Ну, хорошо, напишите, а я подпишусь». Она поспешно написала, - я не знаю что, - и подала мне бумагу. Я была настолько убита и подавлена горем, что подписала бумагу, не прочитав ее содержания. Письмо было отправлено, и на другой день я была освобождена так же, как и моя компаньонка, которую я больше никогда не встречала. Что она могла написать от моего имени? Мои преследователи говорили, что я была арестована за причастность к заговору моего брата против государства. Какие доводы могла она приводить в мое оправдание? Увы, я очень боюсь, не заставила ли она меня, воспользовавшись моим ужасным состоянием, моею подавленностью, моим отчаянием и расстройством моего рассудка, подписать бумагу, содержащую в себе недостойные меня вещи, к которым я питаю отвращение? Я не знаю, воспользовались ли этим письмом подлые термидорианцы; во всяком случае, они очень способны на это: ведь они уничтожили бумаги Максимилиана и подменили их другими, где они ему приписали все, что им хотелось. Этим они довершили все свои преступления.

ВВЕДЕНИЕ

I. РОБЕСПЬЕР ДО ИЗБРАНИЯ В ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ

II. ЭПОХА УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ

Глава I. Париж в эпоху Великой революции

Глава II. Выборы в Генеральные штаты. Первые выступления Робеспьера в Национальном собрании. Демократизм Робеспьера. Рост его популярности

Глава III. Вопрос о правах короля. Борьба за всеобщее избирательное право. Вооружение народа или вооружение буржуазии? Закон о «военном положении». Защитник солдат и матросов. Свобода печати и петиций

Глава IV. Робеспьер и аграрный вопрос. Защита всех угнетенных и обездоленных. Речь Робеспьера против смертной казни. Робеспьер в Якобинском клубе

Глава V. Бегство в Варенн. Робеспьер и начало республиканского движения

III. ЭПОХА ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ

Глава I. Партии в Законодательном собрании. Законодательное собрание и крестьяне. Дело Симоно

Глава II. Робеспьер против войны

Глава III. Революция 10 августа. Сентябрьские события

IV. ЭПОХА КОНВЕНТА

Глава I. Партии в Конвенте. Вопрос о «департаментской страже». Процесс короля

Глава II. Экономическое положение Франции в начале 1793 г. Продовольственная политика Парижской Коммуны. Массовое движение на почве дороговизны и отношение к нему различных партий

Глава III. Агитация за отозвание жирондистов из Конвента. Измена Дюмурье. Образование общедемократического блока

Глава IV. Новый подъем движения в пользу нормировки хлебных цен. Вопрос о таксации в Конвенте. Борьба за прогрессивно-подоходный налог. Классовая борьба внутри секций в связи с рекрутским набором. Революция 31 мая - 2 июня 1793 г.

Глава V. Социально-политические идеи Робеспьера в эпоху Конвента

Глава VI. Религиозная политика Робеспьера

Глава VII. Критическое положение Франции во второй половине 1793 г. Революционное правительство. Борьба с внешними и внутренними врагами. Террор