Ассигнации, бумажные деньги Французской революции обыкновенно принято изображать, как плод первой французской республики, Конвента и Директории. На правительства этих эпох сваливают ответственность за затруднения, порожденные массовым производством бумажных денег. Но остается все-таки фактом, что ассигнации были созданные еще в правление Людовика XVI, и что последующие правительства не могли внезапно и сразу покинуть однажды избранный путь. Республика получила ассигнации от монархии, - наследство, во всяком случае, опасное.

При Людовике XVI расстройство финансов явилось, как известно, причиной того великого движения, которому суждено было привести ко стольким важным катастрофам. Правление обоих предыдущих Людовиков разорило Францию, а расточение при дворе продуктов национального труда достигло прямо-таки баснословных размеров. И последствия, конечно, не заставили себя долго ждать. Ко времени восшествия на престол Людовика XVI (1774 г.) в государственном бюджете образовался постоянный годовой дефицит, превышающий 100 миллионов, а государственный долг достиг высоты 4000 миллионом. Правительство, вынужденное выплачивать проценты по этому долгу, уже не могло более перевести дух. Подати были очень высоки и ложились тяжелым бременем на народ, так как дворянство и духовенство были по многим статьям освобождены от уплаты налогов. Две трети земли были почти что свободны от налогов, как принадлежащая дворянству и духовенству. Ко всему прочему присоединялось еще и то обстоятельство, что право взыскания податей было отдано главным образом откупщикам - система, при которой государство и народ терпели тяжкий ущерб.

Народ, таким образом, погрузился в нищету, правительства же бессильно изворачивались в ужасных финансовых тисках. Министры финансов были плохими врачами государства и знаменитый Неккер так же мало был способен помочь делу, как прожектор Колонн и надменный Бриенн. Расстройство финансов заставило Короля принять чреватое последствиями решение - сначала о созыве Нотаблей, а затем о созыве Государственных Штатов.

Начались первые фазисы Революции. В ночь 4-го августа в числе других привилегий пала та свобода податей, которой пользовалось дворянство и духовенство. Расстройство финансов, о котором сначала в упоении новой свободой забыли, скоро снова дало себя чувствовать, так как отмена феодальных привилегий, разумеется, лишь мало помалу могла повлиять на экономическое положение. Искали вспомогательных источников. И вот 2-го ноября 1789 г., по предложению Талейрана, бывшего в то время епископом Отенским, Национальное Собрание постановило объявить все имения духовенства национальной собственностью, возложив на государство обязанность покрывать расходы церкви и ее слуг. 2-го декабря Национальное Собрание постановило продать, для покрытия государственных долгов, национальные имущества, образовавшиеся во владении духовенства. В первую голову предлагалось продать имущества на 400 миллионов.

Имения намеревались продавать лишь мало-помалу, - чтобы не понизить их цену слишком большим предложением. Пока что было решено изготовить свидетельства, которые бы в сумме своей представляли бы ценность предназначенных к продаже национальных имуществ. Эти свидетельства на получение денег (ассигнации) должны были пойти на уплату по долгам государства. Сделавшись бумажными деньгами, они переходили из рук кредиторов государства в руки покупателей национальных имуществ; ассигнациями выплачивалась покупная цена. Лишь только они снова попадали в руки государства, они подлежали уничтожению. Однако последнее требование не выполнялось, или, если и выполнялось, то, во всяком случае, не в то степени, как следовало. Когда Камбон из Монпелье вступил в 1793 г. в комитет общественного блага и принял на себя заведывание финансами, он немедленно сжег ассигнаций на один миллиард. Но в дальнейшем он сам поступил иначе, да и позднейшие правительства не следовали тому примеру, который он показал в начале своей детальности [1].

Так возникли ассигнации, которые несомненно представляли собой хорошо и искусно обдуманное средство, способное на минуту вывести государство из состояния гнетущей нужды. Усматривать в ассигнациях что-либо большее, конечно, нельзя. Количество средств обращения находится в обществе в известном отношении к количеству имеющихся на лицо ценностей и к быстроте их обращения. Всякая попытка увеличить сверх этой меры количество бумажных денежных знаков должна понижать их ценность, независимо от того, достаточно или нет их обеспечение. Дело в том, что невозможно обращать по благоусмотрению землю в деньги или товары. Праздным представляется поэтому весь спор о том, были ли национальные имущества в состоянии покрыть своей ценностью номинальную ценность находящихся в обращении ассигнаций. Вопрос этот имел бы значение лишь в том случае, если бы ассигнации остались простыми гипотетическими свидетельствами [2]. Но так как они сделались бумажными деньгами, они неизбежно должны были упасть в цене, лишь только их количество превысило известную меру. Ничуть не помогло то обстоятельство, что в конце концов вся масса национальных имуществ была, в качестве гипотеки, обращена в обеспечение ассигнаций. Их цена падала в той самой степени, в какой возрастало их количество, пока они в конце концов не упали до ¼ процента их номинальной ценности, так что свидетельство на 100 ливров ценилось лишь в ¼ ливра. Всего было изготовлено ассигнаций на 45 ½ миллиардов. Но это количество никогда, конечно, не находилось одновременно в обращении.

Обзор отдельных выпусков ассигнаций не представляет интереса. В отношении к ассигнациям все правительства поступали одинаково. Лишь только сказывалась потребность в деньгах, правительство обращалась к законодательному корпусу за разрешением изготовить ассигнаций на столько-то сотен миллионов. В дозволении никогда, разумеется, отказа не было, и ассигнации фабриковались в колоссальном количестве. Уже в начале 1793 г. их номинальная сумма достигла приблизительно 3 ½ миллиардов [3].

Наводнение страны «революционными бумажными деньгами» возымело совершенно не те последствия, которые желали их инициаторы в первом собрании.

Следует, кроме того, принять во внимание еще и внешние обстоятельства той эпохи, столь богатой событиями. В стране все было охвачено борьбой. Республика вела внешнюю борьбу против коалиции европейских держав и внутреннюю против Вандеи и против Лиона; партия Горы боролась против Жиронды, Париж - против департаментов; Англия подвергла Францию блокаде со стороны моря. Всюду происходили сражения и восстания, всюду совершались казни, аресты и конфискации, всюду возникали заговоры.

Такие времена менее всего благоприятствуют промышленности, торговле и всей вообще хозяйственной деятельности. Молодые солдаты ушли к тем четырнадцати войскам, которые, по выражению Виктора Гюго, родила тогда голова Карно. Во многих местностях приостановились земледельческие работы; в городах приостановилась промышленность. Природа хотела, казалось, прийти на помощь стране, подвергшейся нападению со стороны всей Европы: как раз в это время урожаи были необыкновенно богатые. Однако, торговля и сношения пришли в застой, подати в казну поступали плохо. А между тем, правительству тогда приходилось не только содержать войска, но прежде всего кормить население города Парижа, выведенное, во всех отношениях, из состояния равновесия и как бы охваченное постоянной лихорадкой. И правительство обратилось к единственному оставшемуся у него средству: оно без конца увеличивало количество ассигнаций, не уничтожая тех, которые возвращались в казну.

Ближайшим последствием прилива ассигнаций является сильный рост всех товарных цен. Вздорожание сделалось всеобщим. Товары большей частью исчезли с рынка, так как их владельцы не хотели принимать в уплаты бумажных денег. Равным образом попрятались и металлические деньги, также сделавшиеся в этом случае товаром. Население Парижа прямо-таки умерло бы с голоду, если бы правительство не прибегало к всевозможным средствам, чтобы доставить ему продовольствие. С этой целью многократно производились принудительные реквизиции: владельцы товаров сторонились также и правительства, так как и оно часто было в состоянии платить лишь бумажными деньгами.

Среди этого общего замешательства, - в то время, когда нужду народную старались преодолеть раздачей порций хлеба, - разыгралась дикая спекуляция, в сознании, что настала ее пора. Эта спекуляция нажила бесчисленные тысячи и еще более увеличила всеобщую нужду. Ко всему прочему присоединилось ростовщичество. Несмотря на самые строгие меры, невозможно было уничтожить эти разъедающие язвы.

Столь же безуспешной оказалась попытка при помощи закона ограничить известными рамками несоответствие между ценностью ассигнаций и ценой товаров. Был установлен максимум цен; под страхом строжайшего наказания запрещено было выходить за его пределы. Но этим достигли немногого: нарушить закон вынуждено было нарушить само правительство из-за потребности добыть товар, за какую бы то ни было цену. Множество товаров совершенно исчезло из обращения, так что пришлось отменить установленный для них максимум. Сходно обстояло дело с золотом и серебром. Один закон под страхом продолжительного заключения в исправительном доме постановлял, что золото и серебро могут обмениваемы на ассигнации лишь по номинальной стоимости последних. И вот нельзя было нигде найти ни золота, ни серебра, пока это постановление не было отменено.

Частые восстания и хлебные бунты свидетельствуют о том, как сильно страдало при этом положении парижское население. При, так называемом, терроре крайнее ухудшение экономического положения было на время отсрочено той железной строгостью, с которой поддерживались все законы. Правительство же пребывало в страхе и беспокойстве о будущности государственных финансов. 8-го термидора Робеспьер в своей последней речи говорил о всепоглощающей и обременительной финансовой системе. При этом он назвал двух первых финансистов Конвента, Камбона и Рамеля, «известными мошенниками», - назвал их так, не имея к тому, конечно, никакого основания.

Хлопоты, сопряженные с этими различными законами, ежедневные оценки, обыски, огромные таблицы и их ревизии - все это, само собой разумеется, породило значительное недовольство. После падения Робеспьера одержало верх обратное течение, и все эти муки были устранены. И вот тогда-то бедствие и разразилось во всей силе. Цена ассигнаций, принудительными мерами удержанная на высоком уровне, стала все более падать. Курс ассигнаций, который сначала стоял еще на 25%, и во время террора все еще держался на 6%, упал теперь до 1%, затем до ½%, а в самое плохое время - до ¼% их номинальной цены. При правлении термидористов и при Директории ассигнации мало поднялись, или даже вовсе не поднялись над этим уровнем.

Приведем несколько примеров несоответствия между ценностью ассигнаций и ценою товаров: в 1796 г. луидор золотом стоил 19.000 ливров бумажными деньгами; воз дров стоил бумажными деньгами 10.000 ливров, куль муки - 19.000, сестер (=15 литров) бобов - 14.000 ливров, такое же количество ячменя - 7.000 ливров. В то время Париж ежедневно нуждался в 1.900 кулях муки; и, по вычислению члена Совета Пятисот Кошона д'Аппарента (Cochon de l'Apparent), снабжение Парижа хлебом обходилась тогда в месяц как раз столько же, сколько составляли за год все государственные доходы Франции. Это вычисление, может быть, немного преувеличено, но оно, во всяком случае, достаточно красноречиво.

Плохо пришлось при таких обстоятельствах и рантье, которым государство платило их ренту ассигнациями, по номинальной цене последних. О частных договорах Конвент постановил, что ни один кредитор не обязан принимать платежа по долгу, сделанному ранее 1792 г. Когда же это постановление потеряло силу, положение дел изменилось: в Совете Пятисот обсуждался один случай, где кто-то одолжил 15.000 ливров серебром, за 15 луидоров купил себе впоследствии 30.000 ливров ассигнациями, и половиной этой суммы погасил свой долг.

Директория - правительство, которое в начале своей деятельности не имело, собственно говоря, финансов и стояло лицом к лицу со всеобщим недовольством, - тщетно делало усилия освободиться от финансовых затруднений. Около этого времени в Париже закрыли биржу, с целью уничтожить ажиотаж; но мера эта не имела успеха, и очень скоро был снова открыт доступ к «древу яда».

Принудительный заем, при помощи которого хотели освободиться от бумажных денег, потерпел неудачу. Директория увидела себя вынужденной обратиться к другим средствам и сделала попытку изгнать Черта именем Вельзевула, попытку вытеснить бумажные деньги новыми бумажными деньгами.

Было предположено, что национальных имуществ, свободных от долгов, имеется еще на 6.000 миллионов. Вместе с тем было вычислено, что в обращении находится ассигнаций приблизительно на 24.000 миллионов. И вот законом от 17 марта 1796 г. были созданы так наз. мандаты (территориальные мандаты или свидетельства, дающие право на имущество). Эти мандаты, по существу мало отличавшиеся от ассигнаций, представляли собой реальную ценность: ими можно купить любое национальное имение по той цене, которую оно имело в 1790 г., в то время, когда свидетельства принимались по номинальной цене. Полагали, что это бумажное творение сохранит свою номинальную цену. Мандаты были изготовлены на сумму 2400 миллионов; из них 800 миллионов должны были пойти на выкуп ассигнаций, находящихся в обращении. Ассигнации принимались для обмена на мандаты по курсу 3 ½ %; в действительности же курс стоял на ½ %.

Весь проект, однако, потерпел неудачу, что было неминуемо в силу сказанного выше. Правда, станок, на котором печатались ассигнации, был торжественно предан сожжению; но место старых бумажных денег заняли опять-таки бумажные деньги, хотя и более ценные. Бумажные деньги, прежде всего, не пользовались уже вообще никаким кредитом. Многие полагали, что близок конец республики, и что национальные имения снова вернутся к своим прежним владельцам. Наконец, и спекуляция набросилась на новые денежные знаки. Одним словом, мандатам не посчастливилось, и они тоже подверглись понижению в цене, как и ассигнации. По сообщению Камуса, они упали до 5 процентов своей номинальной цены. Но положение правительства все-таки несколько улучшилось: 600 миллионов мандатов, представленных в его расположение на покрытие ближайших государственных расходов, доставили государственной кассе около 50 миллионов серебром.

Перемена в положении дел должна была прийти не изнутри, а извне. Нет преувеличения в тех словах, с которыми генерал Бонапарта обратился к своим солдатам в знаменитой прокламации 27 марта 1796 г.: «Вы не имеете одежды; вы плохо питаетесь. Правительство, которое вам много должно, ничего не может вам дать. Я поведу вас в самые плодородные равнины мира; в этих богатых провинциях и больших городах вы найдете славу, почет и богатство».

Осуществление этих обещаний и освободило Директорию от бремени бумажных денег. Солдаты действительно добились славы и почета. А всевозможные богатства и сокровища, которые Бонапарт конфисковал во всей Верхней и Средней Италии, перекочевали в Париж, в кассу Директории. Победоносный полководец не остался при этом бедняком; а в Париж стекались контрибуции из Италии, из Нидерландов, из Германии и вест-индийских колоний. Победы доставляли богатство. Генералам Директории были на этот счет переданы указания, им были даны формальные инструкции относительно того, в каких размерах они должны взимать контрибуцию. И таким образом к концу 1797 года в бумажное хозяйство прекратилось, и снова стала господствовать металлическая монета - франк.

Правы, может быть, те, кто говорит, что ассигнации питали первую Французскую Республику. Но не следует забывать, что они были лишь последствиями ошибок Старого Режима. Правительства, правившие страной до 1789 г., повергли ее в страшно бедственное финансовое положение. Первое Национальное Собрание создало ассигнации, чтобы доставить средства правительству Людовика XVI, и Людовик XVI сам утвердил это постановление. Так пришли эти бумажное деньги от бурбонской монархии к республике. Последняя, будучи изолирована и вынуждена вести борьбу со всей Европой, не имела ни времени, ни средств, чтобы немедленно создать себе новые источники дохода. Но если ассигнации отчасти поддерживали республику, то они содействовали также ее падению. Потребности, обусловленные бумажной системой, затруднения правительств, расстройство хозяйственной жизни создали республике много врагов, и таким образом выровняли пусть для военной диктатуры, для «Робеспьера на коне», для Наполеона Бонапарта [4].