|
|
|
|
ПредисловиеПрежде, чем написать эту книгу, я изучала идейное наследие Антуана Барнава, французского революционера, яркого оратора, который 15 июля 1791 г. с трибуны Учредительного собрания призвал своих соотечественников остановить революцию. Теоретические размышления привели его к заключению, что революция рискует зайти слишком далеко, дальше положенного ей ходом Истории. Революция не остановилась, и в 1793 г. Барнав стал ее жертвой. Проблема революционера, поглощаемого стихией «своей» революции и шире проблема конца революции, французской или любой другой, была таким образом в центре моего внимания, когда М.Я.Гефтер упомянул в разговоре со мной о «русском термидоре». В то время мало кто о таковом слышал, не слышала и я, а Михаил Яковлевич достал с полки запрещенную книгу Н.В.Устрялова «Под знаком революции» и навел меня тем самым на тему-табу. Начну эту книгу с благодарности ему. В России, как и повсюду, Французская революция завораживала или вызывала резкое неприятие. Следовало ли повторить опыт или надо было превзойти французов, добившихся лишь формальных свобод и равенства? Можно ли было обойтись без того, что русские революционеры считали ошибками и крайностями предшественников, избежав при этом их трагического конца? В России революционеры отказывались следовать французской модели. И если Ленин во время первой русской революции, в 1905 г., пришел к выводу о необходимости революции, подобной той, что произошла в 1789 г., он отнюдь не отказался от намерения превзойти Французскую революцию, предусмотрев перерастание «буржуазно-демократической революции в социалистическую». После 1917 г. большевики станут отвергать все аргументы в пользу того, что Октябрьская революция имеет те же признаки, что и революция 1789 г. Однако отношение русских к французской революции не ограничивалось одним лишь аспектом отрицания-преодоления. Также сильны были стремление и соблазн прибегнуть, размышляя о действительности, к сравнениям с французскими событиями и персонажами XVIII в. Ни одно рассуждение, будь оно революционным, или либеральным, не обходилось без того, чтобы не примерить на себя обветшалое платье 1789 г. Даже консерваторы, защищая порядок и царское самодержавие, вынуждены были доказывать невозможность повторения подобной «слепой случайности» в России. Подтверждением сказанному служат многочисленные аналогии. Они повторяются с поразительным постоянством. В 40-е годы XIX в., когда внутри освободительного движения началось размежевание на либералов и радикалов, на сцену вышли русские «жирондисты» и «якобинцы». В течение десятка лет они не сходили со сцены. Однако «якобинцы» чувствовали себя неловко в костюмах своих персонажей, и на их место пришли более решительные актеры, воплощающие, как им казалось, «молодую Россию». Они претендовали на роль подлинных якобинцев. Тем временем «жирондисты» покинули подмостки, заявив, что французская пьеса не годится для России. Первая русская революция породила новых актеров (кое-кого из них в будущем ждал успех!), и они перехватили роли. «Жирондистами» стали меньшевики, а «якобинцами» - большевики. Но и этим актерам непросто было входить в роль, ибо они хотели быть оригинальными, но при этом находились в плену своих героев воплощавших французский опыт. Получалась двусмысленная игра, которая после 1917 г. породила вопросы относительно природы спектакля, разыгравшегося на сцене, коей был Советский Союз. В 20-е и 30-е годы на этой сцене можно было видеть «большевиков-якобинцев» в схватке с призраком термидора. Отсюда новые многочисленные и часто проницательные вопросы. Пригоден ли французский образец? Был ли Ленин Робеспьером, который сам организовал термидор? Был ли Сталин Бонапартом? Можно ли считать большевистский термидор собственно термидором?.. Разумеется, к опыту Французской революции обращались и в других странах. Но особенность ситуации в России, и тем более в СССР, состояла в том, что Французская революция обрела здесь особую, в других местах неизвестную политическую значимость, так как явилась историческим прецедентом для свершившейся, а не только проектируемой революции. Со времени перестройки события в сегодняшней России, расцениваемые как «новая революция», придают этой предшествующей ситуации еще больший вес. Действительно, эта книга была почти закончена, когда в СССР в 1987 г. вновь стали прибегать к сравнениям, вышедшим из употребления в 30-е годы. В первой серии сравнений происходит возврат к формуле «так же, как», оттеснившей на задний план единственную до сих пор освященную формулу «в отличие от». Пример подал М.С.Горбачев, предложив рассмотреть советские реалии с помощью исторических аналогий1. Он сравнивал «классическую буржуазную» Французскую революцию с «пролетарской социалистической» Октябрьской революцией и при этом утверждал, что механизм их осуществления был один и тот же, утверждение абсолютно небывалое с точки зрения официального толкования Октябрьской революции в советской историографии. Он не колеблясь поставил в один ряд 1789 и 1871 гг., т.е. «буржуазную революцию» и первый опыт «пролетарской революции» (если придерживаться марксистского и советского понимания Парижской коммуны). Горбачев интерпретировал революционный феномен как некое самостоятельное целое без учета его «классового содержания». Таким образом, он, сознательно или нет, поставил под вопрос всю советскую концепцию Истории, которая зиждилась на аксиоме, что 1917 год есть начало новой эры, исходный момент пролетарской социалистической революции, истории Советского Союза и поворот в мировой истории. Изменение отношения советского руководства к правам человека равным образом заставляло думать, что Горбачев и его сторонники непроизвольно смешивали воды из двух источников, т.е. «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г. и «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа» 1918 г., хотя эта последняя и была сформулирована Лениным в противоположность первой. Вслед за Лениным французскую декларацию считали важным, но недостаточным достижением, ибо она «маскировала классовое содержание буржуазного государства»2. Произнося 7 декабря 1989 г. речь в ООН, Горбачев как будто забыл об этом: воздав формальные почести «двум великим революциям», «радикально изменившим ход событий», он, делая их достоянием прошлого, отдал сегодняшний приоритет «общечеловеческим ценностям», корни которых уходят, надо понимать, глубоко в историю, которая началась не в 1917 г. Из высказываний тогдашнего главы Советского государства и Генерального секретаря ЦК КПСС следовало, что он стирает установленную границу между революциями. Конечно, он не выразил такого намерения открыто. Зато у советских рокеров из группы «ДДТ» появилась песня, прямо-таки подарок к 200-летию Французской революции, не оставляющая места сомнениям. «Революция, ты научила нас верить в несправедливость добра. Сколько миров сжигают в час во имя твоего святого костра?» Разумеется, сомнению здесь подвергается Октябрьская революция, но и Французская тоже, так как в конце песни звучит мелодия Марсельезы. Вторая серия сравнений обнаружилась в советской прессе. В ней снова, как когда-то в 20-е годы, замелькали сопоставления террора, экономических реформ, личностей. Так, один из авторов признавал, что в СССР извлекли кое-какие уроки из опыта Робеспьера, но в то же время осторожно спрашивал себя, не явилась ли идеализация Неподкупного в революционной историографии главной причиной трагического развития событий в 20-е и 30-е годы3. Другой автор признавал важность проблемы термидора в 20-е годы и призывал изучать ее в свете перестройки4. Параллели оказывались в избытке, коль скоро речь заходила о природе сталинского переворота (был ли он бонапартистским?)5 или, к примеру, когда высказывалось беспокойство по поводу «ощутимых признаков бонапартизма у товарища Ельцина»6. А.Яковлев в речи перед ЦК 2 декабря 1987 г. (причем, по-видимому, не догадываясь о совпадении даты с бонапартистским переворотом во Франции 2 декабря 1852 г.) заявил, что следует избавиться от десятков тысяч мелких бонапартистов, которые подрывают общество и мешают двигаться больше, чем всякий другой недостаток7. Можно лишь пожалеть, что неизвестно, к какой эпохе относятся эти «бонапартисты»: к послеоктябрьской или к послетермидорианской. Перемены в России, начавшиеся в 1985 г., и по сегодняшний день переживаются как революционные. Исторические отсылки кажутся совершенно необходимыми для осмысления происходящего, но варьируются они мало. Так, еще совсем недавно Виктор Манухин, набрасывая «штрихи к портрету отечественного либерал-большевизма», не смог обойтись без Французской революции. «Ныне русская революция беременна термидором, который, опираясь на идею национального согласия, был бы способен обуздать эксцессы смутного времени и гарантировать обществу разумные стандарты свободы, безопасности и развития»8. Ссылка на бонапартизм - это общее место в политическом дискурсе, упоминания о Французской революции в нем тоже не редкость. Конечно, в языке постоянно проскакивают то те, то другие сравнения, но если одни и те же образы повторяются вот уже более ста лет, то это свидетельствует о постоянстве восприятия, которому следует уделить особое внимание. В книге систематически прослеживаются условия, в которых в России возникали аналогии с Французской революцией и восприятие их действующими лицами истории. В последнее время появились работы, в которых показано, как в 1917-1918 гг. груз деспотического прошлого помешал спонтанно возникшим демократическим организациям ужиться между собой на демократической основе9. Интересно также изучить и другой аспект прошлого, тяготеющего над настоящим. Я имею в виду то отношение - смесь влечения и неприятия, - которое в России испытывали к Французской революции. Особенно это касается политических последствий такого отношения в 20-е годы, когда существовала парадоксальная ситуация: большевики, русские революционеры XX в., боролись с термидором - явлением, имевшим место в XVIII в. во Франции. Ситуация ирреальная, или точнее сказать, реально существующая только в коллективном воображаемом10. Цель книги, поэтому, не добавить к обширной историографии, где сравниваются революции, вымеряются их схожие и несхожие черты и ищется самая «правдивая» аналогия, а выяснить роль, сыгранную коллективным воображаемым в реальных событиях, а именно роль указанного парадокса в политическом выборе пути развития и в формулировании новой советской философии Истории в конце 20-х - начале 30-х годов. Чему соответствует тот бесхитростный суммарный образ, что воспроизведен на обложке книги: Робеспьер - Ленин, Наполеон - Сталин? 1 Горбачев М.С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М. Политиздат, 1987, с.46-47. 2 История СССР с древнейших времен. М. Наука, 1967, т.VII, с. 284. 3 Сергеев В. Тигр в болоте. Знание-сила, 1988, № 7, с.74. 4 Волобуев П.В. Октябрь: история и историки. - Советская культура, 5 ноября 1988. 5 Волков Г. Вознесение. О том, как Сталин сделался великим философом. Советская культура, 7 июня 1988; Затонский Д. Почему они оговаривали себя и других. Неделя, 1988, № 28; Волкогонов Д.А. Шанс совести существует всегда. Книжное обозрение, 1988, № 33. 6 Правда, 13 ноября 1987. 7 Правда, 3 декабря 1987. 6 Независимая газета, 15 апреля 1993. 9 О политическом абсолютизме, отвечающем ожиданиям народных масс в 1917 году и сразу после октябрьского переворота, а также о деспотизме (самодурстве), который пронизывал общество снизу доверху, мешая предусмотреть и особенно осуществить антидеспотический разрыв см.: Ferro М. Des Soviets au communisme bureaucratique. Paris, Gallimard, 1980; Ingerflom С.S. Le citoyen impossible. Les racines russes du leninisme. Paris, Payot, 1988. 10 О термине «воображаемое» (imaginaire) см. книгу: Baczko В. Les imaginaires sodaux. Memoir es et espoirs collectifs. Paris, Payot, 1984. Коротко говоря, воображаемое - это представления коллектива или общества о самом себе, идеи-образы, через которые общество идентифицирует себя, ощущает разногласия, узаконивает свои полномочия, вырабатывает для своих человечества модели, способствующие развитию... |
Глава I. Как завершить революцию, не прибегая к террору и избежать возврата к деспотизму?Драма Радищева Этатистский вариант Карамзина Заговор декабристов Ответы народников |
Глава II. Между аналогией и отождествлением: какой революционер нужен России?За террор или против Робеспьера: русские «якобинцы» и русские «жирондисты» Три «степени» русского якобинства Народники против «русских якобинцев» |
Глава III. «Большевики-якобинцы» и «меньшевики-жирондисты»: лицом к наследиюНовые ответы на старые вопросы Сомнения большевиков в вопросе о родстве с якобинцами |
Глава IV. Пробуждение исторического сознания (1917-1921)Распространение аналогий и представления о Французской революции Первая аналогия с термидором Ответный удар большевиков |
Глава V. У истоков второй аналогии с термидором (см. также: С.Моносов, В.Колоколкин, «Что такое Термидор?»)Николай Устрялов - «певец термидора» |
Глава VI. Аналогия проникает в Советскую РоссиюТермидор: проблема, загнанная в глубь сознания Термидор: название, которого следует избегать «Термидорианцы»: невыговариваемый упрек 1925 год: «дело Залуцкого» или выговоренное, наконец, слово «термидор» |
Глава VII. Был ли НЭП термидором?Колебания среди оппозиционеров: совершился ли термидор в Советском Союзе? Партийное большинство категорически отказывается от аналогий |
Глава VIII. Борьба с аналогией разворачиваетсяИнициатива сторонников Бухарина Необходимость «научных критериев» Сомнения историков |
Глава IX. Последнее слово принадлежит историкамИсторики-марксисты определяют задачи Каждой революции свое место Порвать с русскими «якобинцами» Ответ на «провокацию» Альфонса Олара |
Глава X. Термидор: отступление или шаг в неведомое?Меньшевики перестают говорить двусмысленно Троцкий: аналогия на службе теоретической мысли «Великий перелом» ставит Устрялова в затруднительное положение |
Заключение |
Примечания |
|
|
|
Введение I. Великая французская революция. Ход Французской революции. Господство и падение Жиронды. Организация якобинской диктатуры. Экономические и социальные предпосылки термидора. II. Социалистическая революция. Что экономически означал бы термидор у нас III. Исторические и классовые корни теории «русского термидора» Скачать pdf |
|
. ...Будучи призваны устранить противоречия, назревающие «десятилетиями и веками», эти революции отличались необыкновенной содержательностью событий и таким размахом классовой борьбы, какого не знала до того всемирная история. Именно эта их необыкновенная содержательность, обилие событий и редкая острота политических столкновений делают классические буржуазные революции источником всевозможных политических и тактических поучений. К числу бессмыслиц, щедро распространяемых нашими прямыми противниками, в их числе и так называемой оппозицией, относится, «между прочим, то утверждение, что мы будто бы пугаемся опыта этих революций, боимся оглянуться на них и «под всяческими предлогами» избегаем сопоставления с ними нашей революции. В этом утверждении наших противников не содержится и намека на правду. Мы не только не отрицаем необходимости и безусловной полезности глубокого изучения этих революций, напротив, мы прямо обязываем к такому изучению.История не повторяется. Сегодняшний исторический день существенно отличается от вчерашнего точно так же, как завтрашний день истории будет существенно иным, чем ее сегодняшний день. Новые времена, новые условия, новые дела. Однако признание этого положения вовсе не означает признание того, будто не повторяются ошибки конкретных творцов истории, ошибки лиц, групп или целых течений. Очень часто бывает, что в новых условиях новые люди повторяют старые ошибки других людей, окрашивая эти старые ошибки в новый цвет. Для того чтобы гарантировать себя от повторения этих старых ошибок, нужно их, прежде всего, знать. А это обязывает нас к тому, чтобы внимательнейшим образом изучать опыт предшествующего исторического развития. Но мы категорически отвергаем плоские и поверхностные сопоставления и аналогии, проводимые ныне оппозиционными теоретиками между социалистической революцией в нашей стране и классическими буржуазными революциями. Мы считали эти аналогии ненаучными, противными духу марксизма, поскольку к ним прибегают только для того, чтобы показать и доказать сходство нашей революции с другими, в частности с буржуазными революциями. Всякая аналогия только тогда получает серьезное научное и политическое значение, когда она помогает выяснять не только и не столько сходство между явлениями одного и другого ряда, сколько различие между ними. Параллели и аналогии между нашей революцией и классическими революциями буржуазии только тогда приобретают значение, когда через посредство их выясняются не только черты сходства, но, главным образом, и черты различия между различными революциями различных эпох. «Подменять конкретное абстрактным - один из самых главных, самых опасных грехов революций» (Ленин). Подменять анализ конкретного содержания нашей революции некритическим уподоблением ее буржуазным революциям, ограничиваться перенесением закономерностей этих революций на нашу - значит цинично и неумно насмехаться над методологическими требованиями марксизма Одним из таких особенно ходовых уподоблений и вместе с тем одним из бесподобных надругательств над требованиями марксистской методологии является уподобление нынешнего периода нашей революции периоду так называемого термидора. Правда, немногие из тех, кто эксплоатирует аналогию с термидором, знают, что такое подлинный термидор. Это оппозиционное сравнение, несомненно, имело бы ценность и силу, если бы оно опиралось на объективный и всесторонний анализ явлений хозяйственной и политической жизни нашей страны, и если бы посредством этого анализа оппозиции удалось доказать, что в условиях нашего существования и развития заложены экономические и политические предпосылки гибели революции, перерождения ее тканей и торжества реакции. Но этого как раз и не может доказать оппозиция. Все оппозиционные напоминания о термидоре становятся поэтому пустой и бессодержательной игрой в параллели и аналогии, игрой, которая подменяет собою вдумчивое и серьезное отношение к текущей практике нашего социалистического строительства. Теория «русского термидора», ныне пропагандируемая оппозицией, наиболее полно и откровенно была развита небезызвестным профессором Устряловым, сменовеховцем, - бывшим кадетом и колчаковцем. О классовом смысле этой теории и об условиях ее появления на свет - о ее исторических корнях - мы будем говорить ниже, выяснив предварительно, что представляла собой эпоха термидора в истории Великой французской революции, как она подготовлялась и по каким конкретным соображениям закономерности этой эпохи не могут быть перенесены на нашу революцию. По историческим аналогиями бьют прямой наводкой два автора. Сергей Михайлович Моносов - историк известный, проблемами Великой французской революции занимался вплотную (можно почитать его «Историю якобинского клуба»). Брошюра не столько историческая, сколько политическая, хотя понятно, что истории вне политики нет и никогда не было. Кто интересуется фракционной борьбой в нашей стране после Великого Октября, им тоже может быть интересно познакомиться. |
|
|
О Николае Васильевиче Устрялове можно прочесть Познакомиться с его работами Подготовили: Люсиль, Э.Пашковский |
|
© Vive Liberta 2005-2010 |
||
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
||
