Т Е Р М И Д О Р

Нет ничего любопытнее истории переходных эпох. Здесь все окружено таинственным полумраком. В зале действия какой-то хаос; двери раскрыты с двух сторон; в одну спасаются актеры только что конченной пьесы. Из другой двери показывается процессия «действующих лиц», идущих на смену прежним актерам. В ожидании какие-то люди хлопочут, убирают сцену. Как и для кого - этого они сами не знают. Им хочется назвать себя законными наследниками людей, только что покинувших место действия; они говорят их словами, подражают их жестам, голосу. Но ни слова, ни жесты, ни голос не делают пьесы. В пьесе нужен план, идея и характеры, а все это унесено былыми деятелями туда, откуда никто не приходит.

…Новые люди - пока что - прикидываются старыми. <…> Они говорят о революции, свободе и равенстве, но <…> всякое слово можно понимать на тысячу ладов… Наполеон, при помощи своих гренадеров, раскроет изумленной Франции истинный смысл «декларации прав»…

<…> Слово «термидорианцы» означало не столько партию, сколько темперамент. Множество инстинктов составляли этот темперамент - но над всем царил инстинкт жизни. <…> Физическая сила вошла в моду и пошла на службу первобытным инстинктам человека.

…Парижу некогда думать о будущем; он думал о нем слишком много с 1789 года…

Ажиотаж сделался общим занятием, как некогда в эпоху регентства. <…> Бонапарт, пользуясь своим невольным досугом, ухаживал за банкирами… Политика, внешняя и внутренняя, перестала быть делом принципов; она становилась делом интересов…

А.Градовский

…Уничтожая этого выдающегося человека [Робеспьера], они стремились лишь освободиться от неудобного моралиста, слишком зорко следившего за ними, но они вовсе не собирались предоставить ржаветь гильотине, покончить с террором. Видя, однако, что народ более не расположен к массовым казням и что они могут снискать популярность, украсив месть гуманными мотивами, они быстро решают использовать это недоразумение. Они намерены утверждать, что все насилия революции лежат на совести Робеспьера (ведь из могилы нельзя возразить), что они всегда восставали против жестокости и крайности, всегда были апостолами милосердия.

С.Цвейг

К О Н В Е Н Т     М Е Ж    Д В У Х       О Г Н Е Й

…Конвент попал в безвыходное положение. Он осудил систему террора, т.е. беспощадную политику «государственной необходимости», диктатуры во имя человечности и свободы. До сих пор дело шло хорошо. Сторонники Робеспьера гибли при всеобщем сочувствии. Но террор воплощался не в одном робеспьеризме. Волею-неволею, террором был сам Конвент, и ему предстояло осудить самого себя, открыть всему миру «государственные тайны» республики, официально подтвердить все темные слухи о неистовствах «комиссаров» <…> Такие признания вряд ли под силу какому бы то ни было правительству; они способны дискредитировать всякую систему.

А.Градовский

П О Б Е Д И Т Е Л И

Тальен, Фрерон и прочие из их партии могут быть интриганами и в высшей степени ненадежными людьми, но они, по моему убеждению, не могут хотеть короля. Их безопасность и их авторитет явно зависят от продолжения республики, и если бы они имели достаточно силы, чтобы дать Франции короля, они имели бы также достаточно силы создать себе больше преимуществ, чем им мог бы предложить какой-либо король.

(Из писем немецких корреспондентов во Франции в период 9-го термидора-II г. (27/VII -1794) - 13-м вандемьера IV г. (5/Х-1795). По материалам Frankreich im Jahre, 1795. Цит. по статье К.Добролюбского)

...И, к счастью, наступает великолепное время (как всегда в дни хаоса) для приобретения денег. Состояния переходят из рук в руки; имения продаются: на этом зарабатывают. Собственность эмигрантов продается с аукциона: на этом зарабатывают. Состояние осужденных конфискуется: на этом зарабатывают. Курс ассигнаций падает со дня на день, дикая лихорадка инфляции потрясает страну: на этом зарабатывают. На всем можно заработать, имея проворные наглые руки и связи в правительственных кругах. Но самый лучший, ни с чем не сравнимый источник доходов - война. Уже в 1791 году несколько человек мгновенно сообразили (как и в 1914 году), что из войны, пожирающей людей и разрушающей ценности, тоже можно извлечь выгоду, но тогда Робеспьер и Сен-Жюст, неподкупные, безжалостно хватали за горло всех accapareurs. Теперь, когда эти катоны, слава богу, убраны и гильотина ржавеет в сарае, спекулянты и поставщики для армии чуют, что наступили золотые деньки. Теперь можно спокойно поставлять за хорошие деньги негодные сапоги, плотно набивать карманы авансами и реквизициями...

С.Цвейг

К вопросу о свободе торговли, свободе личности и прочих свободах

П.Щеголев анализирует, насколько резко изменились экономические отношения после переворота. За 4 месяца лета-осени 1794 г. не произошло крутого разрыва с экономической политикой якобинской диктатуры. Поскольку война продолжалась и стоял вопрос обеспечения армии, реквизиции продолжались в том же масштабе. Закон о максимуме на практике сохранялся. А поддержкой промышленности, торговли и мореплавания по-прежнему занимались эпизодически. В области политики Комитет Общественного Спасения оставался, несмотря на декрет 7 фрюктидора, мощным центром управления. И этот обновленный Комитет «меньше всего думал о крутом переходе к принципиально новым формам и методам хозяйственной политики».

К полному тексту

Когда 9 термидора 1794 года Робеспьер был отправлен на гильотину вместе с Сен-Жюстом, Кутоном, Леба и другими своими друзьями, власть перешла в руки представителей буржуазии. Принципы управления сделались совершенно иными. Якобинцев можно упрекать в очень многом, но один принцип для них был всегда выше всего: они правили, опираясь на народ и выполняя волю народа. Они никогда не хотели иной опоры, чем народные симпатии, они никогда не опирались на иную силу, чем на силу организованной народной массы. Ни Робеспьеру, ни Сен-Жюсту никогда бы не пришла в голову мысль, обратиться к армии за помощью в такой момент, когда им грозила какая-нибудь опасность. Если бы Робеспьер воззвал к армии, когда над ним начали сгущаться тучи, быть может июльские события 1794 года приняли бы совсем другой оборот. Но якобинцы думали, что армию нельзя вмешивать в политическую жизнь. На армию они смотрели, как на орудие, предназначенное исключительно для того, чтобы ограждать безопасность республики извне, Если бы какой-нибудь генерал предложил Робеспьеру свою шпагу для того, чтобы сокрушить его врагов в Конвенте, Робеспьер послал бы его на гильотину. С его точки зрения: эти дела генералов не касались.

Люди, которые победили Робеспьера в Конвенте, смотрели на вещи иначе и находились совершенно в ином положении, чем якобинские диктаторы. Победа над Робеспьером далась им нелегко и не казалась особенно прочной. После того, как Робеспьер с друзьями отправился на эшафот, вокруг нового правительства поднялись враги: друзья Робеспьера, с одной стороны, и роялисты и жирондисты, отделавшиеся от страха перед гильотиной - с другой. Термидорианцам, победителям Робеспьера, нужно было много изворотливости, чтобы лавировать между столькими опасностями, им нужна была сильная поддержка, на которую они всегда могли бы рассчитывать в критический момент. Армией Робеспьера был парижский народ, организованный в Коммуне. Термодорианцев этот народ не поддерживал, и понятно, почему. Политикою якобинцев был демократизм, все сильнее и сильнее окрашивавшийся коммунистической струей. Политикой термидорианцев был буржуазный конституционализм. Они, эти бывшие друзья Дантона, трусливо прятавшиеся в то время, как якобинцы отправляли его на эшафот, теперь забыли обо всем том, что одушевляло когда-то великого трибуна. Беспринципный эгоизм, жажда богатства и почестей, неприкрытое ничем стремление устроить классовое благополучие буржуазии, - вот чем руководствовались термидорианцы. Блага, которыми они пользовались, были таковы, что расставаться с ними было очень тяжело и они цеплялись за них всеми силами. В системе их политики война продолжала играть очень большую роль, но на цели войны они смотрели теперь совершенно иначе, чем смотрели якобинцы. Для термидорианцев война, во-первых, была войною за расширение рынков, а во-вторых, что, пожалуй, важнее, таким делом, которое обеспечивало им их власть, благодаря существованию преданной армии. Термидорианское правительство уже не видело ничего необыкновенного в том, чтобы сделать того или другого даровитого генерала своим сообщником и совершенно не заботилось о том, что такой взгляд разрушаем обаяние верховной власти над сознанием солдата. Если бы при якобинском Конвенте генерал держал бы себя с правительством так, как держал себя Бонапарт с Директорией во время Итальянского похода, он давно был бы гильотинирован. А Директория мирилась с явным неподчинением и глотала все дерзости генерала, который изощрял на этих дерзостях свой стиль. И все по той же причине, потому что термидорианцы и в Конвенте и в Директории были карьеристами и собственные интересы ставили выше интересов родины. Раньше такая политика была немыслима. Армия была строго подчинена правительству. Она терпеливо сносила иго конвентских комиссаров, безропотно смотрела на то, как террористы гильотинировали ее лучших вождей, водивших ее к победам, и не пыталась даже освободить из тюрьмы Гоша - своего кумира, которому грозила та же гильотина… Теперь армия стала смотреть на дело совершенно иначе. Теперь она видела, что Директория в ней нуждается и нуждается не только для защиты отечества от внешнего врага, но и для защиты самого правительства против врагов внутренних.

Опасайтесь победоносных генералов...

А.Дживелегов

Прометей, которого приковали к скале за то, что он добыл огонь, пытался сбросить с себя сковывавшие его цепи. Робеспьер, которому история не дала открыть огня, покорно положил свою голову под нож гильотины. В потоках крови, которыми термидорианцы обильно орошали машину д-ра Гильотена, история растворила иллюзии класса, которому никогда не было суждено стать классом для себя.

8 термидора (26 июля) Робеспьер читает свою речь в Якобинском клубе, Якобинцы бурными овациями сопровождают речь своего признанного вождя и тут же исключают из клуба двух руководителей левых термидорианцев - Колло Д'Эрбуа и Бильо-Варенна… Клуб был в настроении энтузиазма, но он ничего конкретного не решил, Парижские массы затаили злобу за последовательный разгром своих вождей, за уничтожение самодеятельности секций, за жесткий и невыгодный максимум заработной платы. А вождь Робеспьер заготовит на следующий день для Конвента речь, в которой он укажет, что новые заговорщики хотят поколебать республику, что существуют только хорошие и дурные граждане. А друг и блестящий соратник Робеспьера Сен-Жюст будет всю ночь совещаться с правительственными комитетами, в которых сгруппировалась оппозиция, ни до чего, конечно, не договорится и утром 9 термидора выступит, чтобы заявить, что «комитеты ночью растерзали его сердце и он откроет его Конвенту». Но правым термидорианцам нужно было не открытое сердце революционера, а открытые двери тюрем, открытые каналы спекулятивного накопления. А левые термидорианцы не верили ни в чистоту, ни в революционность робеспьеровских сердец.

…К двум часам ночи с 9 на 10 термидора дело было сделано: Робеспьер, его друзья и работники коммуны арестованы, на восходящей линии революции поставлен термидорианский крест. На следующий день Робеспьер, Сен-Жюст и все их соратники в числе 61 были гильотинированы, после простого удостоверения личности.

…верно и то, что, прояви 9 термидора робеспьеристы больше решительности и энергии, они могли бы в этот именно день победить. Все дело однако заключалось в том, что 9 термидора не только ставило на место революционеров, контрреволюционеров, но и в том, что оно оборвало якобинскую диктатуру в такой момент, когда она еще отнюдь не исчерпала свои возможности с точки зрения углубления буржуазной революции. Вот почему 9 термидора было и экономической и политической контрреволюцией. На место красного террора стал белый, на место создания мелких частных собственников, питающих развитие капитализма, - возвращение эмигрантских имуществ, его задерживающее. Развязка была ускорена боязнью буржуазии перед проведением вантозовских декретов, отсутствием у робеспьеристов опоры в низах, из-за рабочей политики и разгрома левых.

С.Лотов