М а р и я      Ч Е П У Р И Н А

Общественный договор, общественное благо, общественное спасение, общественный обвинитель - подобных выражений очень много в языке Просвещения и Великой Французской революции. Среди этих понятий есть одно, которое сохранилось до наших дней и не ассоциируется более с революционностью и свободомыслием - общественное мнение. «Он увлекается идеями Просвещения, животным магнетизмом, общественным мнением, Адамом Вейсгауптом, Гармодием и Аристогитоном и другими беспорядочными, но жестокими вещами», - это характеристика, данная Карлейлем одному из вождей оппозиции предреволюционных лет, советнику парламента, Дювалю д`Эпременилю. В общем ряду с прогрессивной общественной мыслью эпохи, с именами одного немецкого и двух древнегреческих мятежников, с модным изобретением гипнотизера Месмера - привычное понятие из социологического словаря, сегодня ни у кого не вызывающее ассоциации ни с вольтерьянством, ни с революционностью. Тем не менее, именно в таком контексте, в качестве принадлежности лексикона вольнодумцев, представлялось словосочетание общественное мнение современникам Просвещения.

Данному феномену принадлежит большая роль в подготовке событий 1789-1794 гг. Именно в таком свете общественное мнение и будет рассматриваться. Великая Французская революция всегда пользовалась большим интересом историков, не теряла своей актуальности, и, видимо, не потеряет ее никогда. Один из вопросов для науки, в котором еще окончательно не разобрались, - это причины, могшие вызвать столь грандиозное событие. И даже не столько причины, сколько предпосылки, те необходимые условия, в которых оно произошло, которыми оно было подготовлено. Социально-экономические механизмы и причины изучены уже достаточно глубоко. Теперь настала очередь предпосылок интеллектуально-ментального характера.

Как известно, именно в XVIII в. просветителями и их учениками были заложены основы современной европейской демократии. Чтобы разобраться в общественно-политических явлениях современности, надо понять истоки современной ситуации. Если их проанализировать, многие актуальные события предстанут в ином свете.

Прежде, чем вести речь об общественном мнении XVIII в., надо определить, что означает это понятие само по себе. Сейчас, по прошествии более чем двухсот лет с момента появления данного понятия, о нем написано достаточно литературы. Не углубляясь в сферы собственно социологических изысканий, попытаемся найти в ней ответы на такие вопросы: что такое общественное мнение? как оно формируется? Вот несколько ответов на первый вопрос.

Мнение, как считал Г. Тард, есть кратковременная и более или менее логическая группа суждений, которые, отвечая задачам, поставленным современностью, воспроизведены в многочисленных экземплярах, в лицах одной и той же страны, одного и того же времени, одного и того же общества».

Если обратиться к книге В. С. Коробейникова, советского исследователя, общественное мнение представляет собой такое проявление общественного сознания (в виде суждений или актов поведения), в котором отражается оценка социальными группами, народом в целом актуальных явлений, представляющих общественный интерес.

Другой советский социолог, Р. А. Сафаров, полагает, что общественное мнение должно обладать тремя следующими свойствами: распространенностью (то есть, быть господствующим по данному вопросу), интенсивностью (подразумевается усиленное внимание, тот же самый общественный интерес) и стабильностью. Кроме того, он говорит, что общественное мнение включает одновременно суждения публики и ее волю.

Опираясь на суждения этих социологов, можно представить себе, что понимают под общественным мнением. Что касается второго вопроса, то на него пытались ответить еще современники описываемой эпохи. «Мнение ... ведет свое происхождение только от небольшого количества людей, которые говорят, после того, как они думали, и которые беспрестанно образовывают в различных пунктах общества просветительские центры, откуда продуманные заблуждения и истины постепенно расходятся до самых последних пределов города, где они утверждаются в качестве догматов веры» - пишет Дидро Неккеру в 1775 г. Дальнейшие исследования не опровергают этой мысли. Именно идейному обмену, частным разговорам обязано общественное мнение своим появлением. В процессе такого обмена происходит социализация человека, приобщение его к публике в целом, к отдельным частям социума, к информационному и идейному пространству. Рождаются и передаются модели и стереотипы. Средние умы присоединяются к большинству, выдающиеся заставляют следовать это большинство за собой. Следует так же помнить, какую большую роль играло в культуре XVIII в. искусство разговора, своеобразный ритуал, начавший зарождаться еще в предшествующем веке. В какой-то мере это облегчало распространение идей, которые порою казались просто оригинальной игрой ума. Именно частные светские разговоры, по мнению Тарда, были скрытыми источниками великого потока революции. Сам по себе разговор был в XVIII в. в какой-то степени проявлением стремления к свободе и актом неповиновения. Обсуждение начинается со сфер, далеких от государственных дел, например, с искусства, но с приближением Революции политика становится преобладающей темой. Критик создают и ниспровергают авторитеты; возникает та самая информационная среда, где циркулируют оценки и идеи от кафе, салона и театра до парламента. Обсуждать - значит влиять и отчасти контролировать. Подобно художественным произведениям, законы и указы проверяются на разумность, соотносятся с традицией, с естественным правом, а не только с волей государя. И родившееся общественное мнение - результат того, что идейная жизнь в стране уже вышла из-под контроля государя. Революции в государстве предшествовала и содействовала революция в умах.

Помимо частных разговоров, силой, создающей общественное мнение, является печатное слово: литература и пресса (и в этой связи можно сказать, что, мнение как самостоятельная сила не могло появиться, во-первых, раньше, чем книгопечатание было изобретено и достаточно распространилось, во-вторых, не раньше, чем уровень грамотности не достиг известной величины). О прессе стоит сказать особо. С ее помощью формируется общественность, публика. Эту функцию прессы можно назвать социально-креативной: речь идет о функции создания социальных общностей при отсутствии или слабом развитии или слабом развитии других средств социального строительства. Средства массовой информации интегрируют эти союзы, создавая для них общую информационную базу, отражая и объединяя нормы и ценности различных частей социума, распространяя модели и опыт поведения. Открывается возможность для коммуникации. Идейные союзы людей, группирующихся вокруг того или иного издания, существуют, несмотря на то, что люди эти, как правило, никогда не виделись и не знают друг друга. Причем эти союзы носят гораздо более массовый характер, чем те, что образуются в результате частных разговоров. Люди начинают осознавать себя причастными к конкретной группе, вовлеченными в актив общества. Информирование, вовлечение и активизация гражданина - вот функции прессы (в нашем случае) и СМИ вообще. Так при помощи периодической печати формируется публика - субъект самостоятельно складывающегося общественного мнения. И, разумеется, не будем забывать, что публицистические произведения могут воздействовать на мнение уже готового гражданского общества, пытаясь настроить его соответствующим образом.

Современные исследования публичной сферы опираются на исследования Ю. Хабермаса. Он говорит о том, что именно в эпоху Просвещения осуществляется привычное сегодня разделение общества и государства. Прежде король считался выразителем общей воли. Теперь же возникает общественность (он использует именно это слово), публика, которая начинает противопоставлять себя абсолютистской власти, считавшейся прежде выразительницей общей воли. Говорится о свободных потоках коммуникации, в которые включена общественность. Образуются узловые пункты коммуникативной сети, возникающей из переплетения разных автономных объединений публики. По словам Хабермаса, ассоциации специализируются на производстве и распространении практических убеждений, то есть они должны служить тому, чтобы открывать значимые для всего общества темы, способствовать выработке предложений для возможного решения тех или иных проблем, интерпретировать ценности, производить на свет хорошие, полезные для общества доводы и разоблачать, обесценивать плохие. Растворившийся в коммуникативном процессе суверенитет обретает власть, заставляет считаться в собой, когда он становится дискурсом общественности, инициированным ее автономными образованиями.

Если говорить более конкретно, речь идет о так называемых институтах социабельности, - салонах, кафе, академиях, театрах. Под социабельностью понимается все, что касается социальной мобильности, контактов, приобщения к различным группам. В этих институтах происходил обмен суждениями, оформлялись идеи, а мнения частные соединялись в общественное мнение. Разумеется, перечень этих институтов не ограничивается четырьмя названными и еще объединениями вокруг печатных изданий, о которых будет сказано в работе. Ассоциации были различными. Среди них - масонские ложи и парламенты (принадлежность последних к ассоциациям подобного рода неоднозначна и может рассматриваться отдельным вопросом). В силу большой специфичности, а так же ограниченного размера работы ложи и парламенты рассматриваться не будут.

Что же представляла собою публика? Это не весь народ. Придворная аристократия и санкюлоты к ней не принадлежат. Эта публика должна быть просвещенной и обладать достаточным свободным временем, в суждениях руководствоваться лишь своим разумом. И. Кант считал, что литературное пространство является тем, что связывает эту публику, «читающую публику», как он выразился. Это определение - «читающая» представляется очень подходящим, чтобы представить, о каких классах общества идет речь.

Обратимся теперь к историографии. Что касается отечественной, то здесь следует назвать имена В. И. Герье и П. Н. Ардашева - историков начала XX в., а так же А. Ф. Строева и А. В. Чудинова - современных. Российские исследования находятся на не менее высоком уровне, чем иностранные, в частности, французские, но нельзя не признать, что во многом следуют за ними, являются вторичными.

Как мы увидим сейчас, большинство исследований, касающихся общественной жизни во Франции времен Просвещения и Революции, относятся ко 2 половине XIX - н. XX вв. или являются новыми. Дело в том, что в промежутке между этими периодами, в середине XX в. преобладал марксизм, чьих приверженцев (чаще всего Французской революцией занимались как раз они) интересовали иные вопросы - экономические. Разумеется, они не могли игнорировать идейные предпосылки Революции: но в их книгах, например В.П. Волгина, считающегося специалистом в данном вопросе, все, что касается этих идейных предпосылок, свелось к перечислению имен философов и изложению их взглядов.

Что касается зарубежных историков, то исследования второй половины XIX - начала XX принадлежат А. де Токвилю, Ф. Рокэну, О. Кошену. Уже в их время были выдвинуты многие идеи, на которые смогли опереться современные историки интеллектуальной сферы. К таковым мы причислим Р. Шартье, Д. Роша, Р. Дарнтона, Ф. Фюре и других. Последний из перечисленных, можно сказать, заново открыл для историков Токвиля и Кошена. Рассуждения Кошена были очень близки к теме данной работе. Именно он первым заговорил о процессе, развернувшемся во второй половине XVIII в., когда в «умственных обществах» началась подготовка революции, стало вырабатываться общественное мнение, чья диктатура, по его мнению, начнется к осени 1793 г.: то есть, он расценивает якобинизм как непосредственную демократию, осуществляемую через клубы и выводит его истоки из кружков эпохи Просвещения. Мысли Кошена развивает Шартье, хотя он и считает их слишком идеологичными: критикует, но не отвергает. Шартье делает акцент на том, что критика проникла из литературы во все сферы, в том числе, в политику, и следствием того, что подвергать осмыслению и обсуждению стали то, чему раньше полагалось беспрекословно верить, стало исчезновение деления понятий на те, которые можно ставить под сомнение, и аксиомы. Кроме того, он выдвигает гипотезу, что не литература распространяла дух протеста, а наоборот, тот появился раньше, и стал благоприятной почвой для философской литературы. Наконец, Шартье считает, что Просвещение в том виде, в каком оно воспринимается сейчас, в качестве единого течения, объединившего пророков Революции, придумано ею самой. Еще один современный подход, чьим сторонником является американский ученый К.М. Бейкер, - лингвистический. Этот исследователь свел всю деятельность французского общества к дискурсу, придя к выводу, что «социальные и политические явления по сути своей являются лингвистическими». Большая часть из названных здесь книг была использована при написании данной работы.

Для рассмотрения темы существует очень много видов источников: дневники и частные записные книжки, газетные публикации и рукописные листки новостей, памфлеты и прокламации, рисунки и карикатуры, различные уставы и законодательные акты, досье и полицейские отчеты, данные по истории костюма и т.д. В работе использовались следующие виды: воспоминания и заметки современников, сочинения просветителей, письма, произведение художественной литературы.

Исследовать феномен общественного мнения во Франции времен Людовика XV и Людовика XVI, для чего следует рассмотреть те институты, в которых общественное мнение формировалось и через которые выражалось, разобраться в самом мнении, то есть проследить динамику его развития, выяснить особенности и содержание, а так же разобраться, каковы были место общественного мнения в государстве на исходе Старого порядка и его отношения с абсолютистской властью при двух последних королях.

Салоны, академии и провинциальные общества

Салон - это старейший институт социабельности во Франции Старого порядка. Он возник в XVII в. (первый салон принадлежал мадам Рамбуйе) и теперь движется к своему упадку. Сначала чисто аристократический, теперь открывается теперь для людей из третьего сословия: благодаря своей непохожести на других Жан-Жак Руссо, ротюрье, уже в 1741-1743 гг. имел успех в светстких гостиных, не говоря уже о тех временах, когда стал знаменит как философ; то же относится и к другим просветителям. Аристократия крови заменяется аристократией талантов - это касается не только гостей салонов, но и их хозяев. В списке салонов эпохи Просвещения у П. Н. Ардашева (русского историка) мы найдем 7 кружков, принадлежащих дамам из высшей аристократии (герцогини де Люксембург, де Мирепуа, де Полиньяк, д`Анвиль, маркизы дю Дефан, де Креки, де Богарне), 3 - из парламентской или административной элиты (д` Эпине, Дюпен, дю Бокаж), 5 - из средних дворян или буржуазии (Неккер, Дюбле де Персон, Трюден, де Вэн, де Кондорсе) и 4 - из научных или аристократических кругов (актрисы Кино и Гимар, художница Виже-Лебрен, жена академика Сорен). Был еще салон Гельвеция на улице Сент-Оноре, где по четвегам собирались философы.

Те кружки, которые остались аристократическими вовсе не были непроницаемы для прогрессивных идей. Можно даже подумать, что наоборот: в замкнутых собраниях высшей аристократии позволяют себе самую дерзкую критику режима.

Чтобы увидеть иллюстрацию к данной теме, как выглядел салон, откроем знаменитое «Пророчество Казота» Лагарпа. «Среди нас, - пишет он, - были люди разных чинов и званий - придворные, судейские, литераторы, академики. Мы превосходно пообедали; мальвазия и капские вина постепенно развязали все языки, и к десерту наша веселая застольная беседа приняла такой вольный характер, что временами начинала переходить границы благовоспитанности. В ту пору в свете ради острого словца уже позволяли себе говорить решительно все. Шамфор прочитал нам свои нечестивые, малопристойные анекдоты, и дамы слушали их безо всякого смущения, и дамы слушали их безо всякого смущения, даже не считая нужным закрыться веером. Затем посыпались насмешки над религией. Один привел строфу из вольтеровской «Девственницы», другой - философские стихи Дидро… И это встречало шумное одобрение. Третий встал и, подняв стакан, громогласно заявил: «Да, да, господа, я так же твердо убежден в том, что бога нет, как и в том, что Гомер был глупцом». И он в самом деле был убежден в этом. Тут все принялись толковать о боге и о Гомере; впрочем, нашлись среди присутствующих и такие, которые сказали доброе слово о том и о другом. Постепенно беседа приняла более серьезный характер. Кто-то выразил свое восхищение той революцией, которую произвел в умах Вольтер, и все согласились, что именно это прежде всего и делает его достойным своей славы… Один из гостей, покатываясь со смеху, рассказал нам о своем парикмахере, который пудря его парик, заявил: «Я, видите ли, сударь, всего лишь жалкий недоучка, однако верю в бога не более, чем другие». И все сошлись на том, что суеверию и фанатизму неизбежно придет конец, что место их заступит философия, что революция не за горами, и уже принялись высчитывать, как скоро она наступит и кому из присутствующих доведется увидеть царство разума собственными глазами. Люди более преклонных лет сетовали, что им до этого уже не дожить, а молодые радовались тому, что у них на это больше надежды. А более всего превозносилась Академия за то, что она подготовила великое дело освобождения умов, являясь сосредоточием свободомыслия и вдохновительницей его». Действие у Лагарпа происходит в 1788 г.

Под громким названием академий в предреволюционной Франции скрывались существовавшие в различных городах объединения людей просвещенных или стремящихся к просвещению, любителей поговорить. Это в какой-то степени те же салоны, только, во-первых, провинциальные, во-вторых, изначально нацеленные не на аристократическую публику, а на разночинную. Как правило, такие союзы существуют под вывеской занятия какой-либо наукой или искусством, если смотреть на их название. На деле же, по-видимому, единственным результатом деятельности академий было появление местных частиц гражданского общества, проявлявшего себя сформировавшимся мнением и печатной продукцией, которая могла выпускаться. То были центры умственной жизни, вокруг которых собирались местные знаменитости и таланты. Э. Лабрусс говорит об «академическом симптоме» завоевания новой идеологией человеческих умов; он же приводит примеры подобных организации: это «Академия механики» и «Философское общество полезных наук и искусств» - оба в Лионе. Названия могут быть разными: гостиная, кабинет, клуб, кружок.

Интересно, как увидел такое общество иностранец. Имеется в виду Артур Юнг, английский агроном, посетивший Францию в 1787-1789 гг. В июне 1787 г. он был в Лиможе. Здесь, по его словам, существует агрономическое общество, появившееся благодаря Тюрго, чья деятельность не принесла никаких результатов в области сельского хозяйства. «Это общество делает то же, что и другие общества: оно заседает, обсуждает, назначает премии и печатает глупости. Впрочем, это не приносит особого вреда, так как население не читает их трудов по той простой причине, что не умеет читать».

Вот еще один пример, хорошо известный. К 1780-м гг. в Аррасе существовала местная академия, которая, по словам А. З. Манфреда, переживала тогда время своего расцвета, поскольку включала таких людей, как Дюбуа де Фоссе, ведший тогда переписку с молодым Бабефом, Лазар Карно и друг Робеспьера адвокат Бюиссар, по инициативе которого тот, видимо и был принят в 1783 г.. В 1786 г. Робеспьер стал президентом академии: его популярность в родном городе росла. Посещал этот человек и дом некой госпожи Маршан, какое-то подобие столичного салона, где собирался «бомонд» Арраса. Наконец, литературно-артистическое общество «Розати» - в него Максимилиан тоже не преминул вступить. Этот пример дает представление не только о насыщенности одного города организациями подобного рода, но и об участии в них человека - представителя публики, человека свободной профессии, представителю того слоя общества, которому предстояло сыграть руководящую роль в Революции.

Несмотря на то, что было выше сказано о составе мыслящей публики, есть сведения о том, что к ней могли принадлежать и некоторые люди из низших классов, но все-таки именно горожане. Священник из прихода Св. Тимофея в Реймсе жаловался властям, что сотни рабочих взяли обыкновение собираться в трапезной одного из монастырей, монахи ввиду мирного характера собраний не возражали, а работники, сетовал кюре, предаются обсуждению политических вопросов, самый грамотный из них, ткач Жан-Батист Армонвиль (будущий депутат Конвента) зачитывал и комментировал сочинения Руссо, Мабли, других философов. Таков еще один вид провинциального общества.

Парижские кофейни и места общественных гуляний

В 1686 г. на улице Фоссе-Сен-Жермен сицилиец Франческо Прокопио Кольтелли, именовавшийся на французский лад Прокоп Куто, открыл заведение, где подавали новомодный напиток из колоний, который, по слухам, обладал еще и лечебным эффектом, - кофе. Это было не первое кафе в Париже, а третье, но первые два не имели коммерческого успеха. Прокоп расположился вблизи от элегантного и оживленного центра города, напротив театра Французской Комедии. Это было предпосылкой его успеха. Создав соответствующую атмосферу, начав подавать еще и засахаренные фрукты и ликеры, Прокоп сделал свое кафе местом встреч бездельников, болтунов, краснобаев, интеллектуалов и хорошеньких женщин.

Через сто лет в Париже будет уже от 600 до 700, согласно Мерсье (писатель, будущий депутат Конвента), или от 700 до 800, согласно Ф.Броделю, кофейных домов. «Прокоп» еще будет существовать. Как и остальные, оно станет местом собраний любителей политических новостей, желающих обсудить будущее страны. Во время Революции здесь станут собираться Ж. Дантон, К. Демулен и их сторонники.

Другие знаменитые кофейни Парижа: «Фуа», место сбора наиболее демократически и радикально настроенных личностей; «Валуа», в будущем роялистское; «Шартр», также роялистское; «Итальянское», называемое по фамилии своего хозяина Корацца; «Регентство», где собирались знаменитые шахматисты»; «Каво», где обсуждали театральные новости; «Ротонда»; «Сен-Марсо»; «Механическое»; «Парнас».

Общественными школами демократии и мятежа назвал советник парижского парламента кофейни. Как правило, здесь собирались люди свободных профессий, образованные, но не всегда имеющие средства к существованию. Это могут быть люди из провинции, приехавшие учиться, которые не желают теперь покидать Париж. Некоторые из них, те, что ночуют в меблированных комнатах или снимают мансарды, проводят в кафе весь свой день, поскольку им некуда больше податься. Случается, что какой-нибудь гражданин является в кофейню в десять часов утра, а уходит из нее в одиннадцать вечера; обедом ему служит чашка кофе с молоком, ужином - баваруаз. Здесь читают газеты, порою вслух. Разъясняют друг другу содержание летучих листков. Обсуждают новости и литературные произведения, составляя партии за и против. В каждом кафе есть свой оратор. По ироничному замечанию Мерсье, это порою может быть подмастерье портного или сапожника из предместья. А порою - упоминавшиеся уже Дантон и Демулен, будущие депутаты, актер Граммон, маркиз Сент-Юрюг, издатель Э. Лустало. И мало кто приходит в кафе только чтобы есть: главным здесь становится то общение, в ходе которого формируется общее мнение просвещенной публики.

Большая часть знаменитых кофейных домов находится в саду Пале-Рояль. Он принадлежал герцогу Орлеанскому, который в 1781 г. вырубил здесь старые деревни и выстроил однотипные корпуса для сдачи под лавки и кафе. Все источники сообщают о том, что это - общественный центр Парижа. Здесь не действовали правила этикета, люди чувствовали себя ближе, были обществом, рассматривали друг друга и беседовали, не будучи знакомыми «В Пале-Рояле, - пишет Камиль Демулен, - каждый вечер сменяют друг друга обладатели наиболее зычных голосов. Они вслух читают самое выдающееся, что появилось в печати о событиях дня. Молчание прерывается только криками “браво”, раздающимися в наиболее хлестких местах. Тогда патриоты кричат “бис”». 9 июня 1789 г. Артур Юнг записал, что кофейни Пале-Рояля не только полны внутри: толпы стоят у их дверей и окон, слушая «разинув рот, каких-то крикунов, вещающих, стоя на столах и стульях», и что невозможно представить себе тех аплодисментов, которые раздаются на каждую сколько-нибудь успешную фразу против правительства.

Были и другие сады для общественных гуляний, где публика обсуждала государственные дела: Марбеф, Люксембургский. По словам Мерсье, «группа любителей новостей, обсуждающая в тени люксембургских аллей политические дела Европы, представляет весьма любопытное зрелище. Они устраивают и перестраивают царства, налаживают финансы державных государей, перебрасывают армии с севера на юг. Нужно признаться, что отнюдь не лучше рассуждают в раззолоченных парижских салонах».

Французский предреволюционный театр

Во Франции в XVIII в., когда театр был практически единственным и главным развлечением, он посещался равно аристократами и обитателями восточных предместий Парижа, теми, кого именовали «людьми, не носящими коротких штанов». Разумеется, авторы пьес не упускали возможности обличить злоупотребления абсолютизма или попытаться внушить собравшейся здесь французской нации свои взгляды на политику. Это была действительно французская нация, быть может, что-то вроде народного представительства, включавшего все сословия и классы, которое было точным индикатором общественного мнения.

К весне 1789 г. в Париже имелось 10 театров: Французский, Итальянский, Королевская академия музыки (Опера), Театр господина брата короля, Театр Веселое варьете, Театр Божолэ, Театр комического двусмыслия, Театр товарищества, Театр великих танцоров короля, Театр веселого отдохновения и Театр товарищества. Часть из них находилась в Пале-Рояле, часть - на бульваре Тампль.

Театры сами по себе были некоторое время предметом дискуссий в общественных местах, тех дискуссий, которые со временем приобретут окраску политических. Стало быть, публика учится сначала делать мнение о таких несерьезных вещах, как искусство, а лишь потом избирает предметом своего интереса политику. Но, как мы знаем, общественное мнение складывается лишь по поводу тех вопросов, которые представляют собой общественный интерес. И, если приглядеться, в схватках театральных партий тоже выявится политический элемент. Одна из этих партий была за Французскую комедию, другая - за Итальянскую. Эти две соперницы представляли: одна - дух старых цеховых правил и приверженности абсолютизму (Французская), другая - новые веяния, то, что называют буржуазным театром (Итальянская). В 80-х гг. в обществе велись шумные дебаты о необходимости отмены цеховой системы в театрах, отмены привилегий одних перед другими и создании второй Французской комедии для справедливой конкуренции.

Обмен мнениями шел в театре не только между зрителем и сценой, но и между самими зрителями непосредственно. Это еще и место встреч. Люди, особенно из высших слоев общества, даже если не делали визитов, ежедневно могли видеть друг друга в театре. Ложи абонировались на год и хозяева приходили туда с вещами, собаками и слугами, не пренебрегая возможностью принять в такой ложе и гостей.

Вольтер стал главным поставщиком трагедий на французскую сцену в XVIII в., и их шумный успех объясняется не столько художественными достоинствами, сколько, выражаясь на современный лад, «идейным содержанием». Общая тема их - превратности гонимой добродетели в самых разнообразных исторических условиях. Самым знаменитым из тех драматургов, что обличали Старый порядок при Людовике XVI, был Бомарше, прославившийся в первую очередь благодаря своей «Женитьбе Фигаро», а точнее - монологу главного героя, где он открытым текстом заявляет о несправедливости дворянских привилегий. Слава в данный период предназначалась только тому, кто выступает на стороне нации и философов против королевского деспотизма. Многие философы так же были писателями и драматургами. А публика никогда не упускала возможности найти намек на актуальные события в пьесе Мольера, Корнеля или какого-нибудь древнего автора. Так, в 1778 г. запретили к постановке «Антигону» Софокла из-за то, что чрезмерно аплодировали фразе: «Напрасно придворный льстец превозносит несправедливые законы; когда народ молчит, - он осуждает этим королей».

Поведение театральной публики было отличным индикатором общественного мнения. Не имеющая гражданских прав нация может выражать его только двумя средствами - аплодисментами и молчанием. Люди могут одинаковым образом хлопать как игре актера, как удачному месту в тексте, так и появившейся в ложе важной персоне. Вот пример - анекдот, ходивший в апреле 1776 г.: якобы, однажды, когда Мария-Антуанетта вернулась из Оперы, король спросил, какой ей там оказали прием. Она ничего не ответила. Король, поняв, что крылось за ее молчанием, решил пошутить на любимую им тему: «Наверно, потому, Мадам, что на вас было слишком мало перьев». «Хотела бы я поглядеть на вас, Сир, если бы вы пришли туда с вашим Сен-Жерменом и с вашим Тюрго; думаю, что вас бы здорово освистали», - живо возразила королева, чем насмешила монарха. Он засмеялся, но призадумался. Королю еще предстоит пережить минуты славы, когда в 1789 и 1790 гг. театральная публика будет приветствовать его как обновленного короля-гражданина.

Потом, в годы Революции, многие спектакли будут превращаться в митинги, в политические акции, зачастую с дракой. Пока же власти следят, чтоб мнение не выражалось слишком бурно, и невозможно представить себе ни одного спектакля без присутствия в театре 30 фузилеров с порохом и патронами в карманах. Эти солдаты следят за поведением публики, что вызывает недовольство современников. Партер, если не считать мимолетных волнений, всегда погружен в самое мрачное уныние. При первой же попытке проявить чем-нибудь свое существование, тут как тут солдаты, готовые тотчас схватить вас за шиворот.

До XVIII в. литература никогда не играла в европейской культуре такой роли, какую играет в эту пору и последующее. В эпоху Просвещения все литераторы - авторитетные люди, и все авторитетные люди - литераторы. Каждый, кто претендует на местечко в истории, считает себя в праве и даже обязанным писать. И даже самые могущественные монархи полагают честью для себя заслужить расположение писателей Вольтера и Дидро.

О роли наследия просветителей в идейной подготовке Французской Революции сказано много, и повторять это не стоит. В королевстве писатели и так называемые философы приняли на себя роль, которая при демократии принадлежит вождям политических партий. В 1780-х гг. Мерсье написал, что влияние писателей таково, что они уже могут открыто заявлять о своей власти, не скрывая своего законного господства над умами. Между тем, он же сетует на то, что в Париже почти не читают литературных произведений объемом больше двух томов. И нужно быть точным и кратким, если хочешь, чтоб тебя читали.

В самом деле: книга господствует, но вместе с ней господствует и свойственная «Галантному веку» привычка к поверхностности и несерьезности. Руссо и Дидро знают в первую очередь как авторов художественной литературы, а не политических трактатов. Этот последний писал в открытом письме иезуиту Бертье, послужившим предисловием к Энциклопедии (то есть, еще в середине века), что вынужден оставить при себе многое, что еще мог бы высказать, поскольку публика не любит серьезных дискуссий. Для публики этой поры, чье настроение, как будет ниже показано, меняется быстро, мало годятся трактаты, требующие основательного подхода, долгого чтения и размышлений. Основательность в суждениях вообще не была ей присуща. Поэтому более значительную роль в организации этой публики сыграют малые фольклорные жанры и публицистика. И еще - то, что вряд ли можно назвать прессой: листки новостей, не обязательно правдивых, выходящие у частных издателей в условиях отсутствия свободы слова.

Вообще, что касается прессы, то в конце 1770-х гг. в Париже циркулировало 42 периодических издания, из которых 15 - иностранные. Государственная газета во Франции была одна. Это «Гезетт де Франс», основанная в 1631 г. Теофрастом Ренодо. Содержавшая рассказы о жизни двора или военные и политические новости в том количестве и качестве, какое полагалось подданным абсолютной монархии, в XVIII в. она не изменилась, лишь добавила к своим публикациям курсы акций. Ясно, что к концу Старого порядка газета не просто не пользовалась популярностью и доверием: читать ее сделалось дурным тоном.

Что же предлагалось вместо нее? И.А. Шпаковская делит печатные издания этого периода на два вида, каждый из которых несет дух политической пропаганды: памфлеты и информационные бюллетени, разделяющиеся, в свою очередь, на разовые и периодические. В основе этого различения - разные механизмы воздействия на общественное мнение. В первом случае имеется прямой комментарий, во втором - он отсутствует, но все равно оттеняются те моменты, которые важны для издателя и заказчика.

Как мы видим, государство не заполняло ту сферу, которую назвали бы сегодня массовой информацией. Пустой она не могла остаться, поскольку в XVIII в. информированным стало быть не только полезно, но и престижно. Спрос на периодические издания был высок. Открылся новый сектор рынка. Здесь работали частные лица, издававшие рукописные бюллетени в специальных конторах, наподобие мастерских с наемными рабочими. Их продукцию распространяли официанты, кабатчики и торговцы лимонадом. Добытчики и распространители устных и письменных вестей объединялись, конкурировали, постоянно занимались плагиатом. Сплетни о жизни высокопоставленных лиц могли быть единственным содержанием их издания, а ссылки на источник порой не было вовсе. Слухи и домыслы заменяли факты, но пользовались доверием. Агентства новостей выполняли так же роль справочных бюро и даже служб знакомств. Одним из самых знаменитых было агентство шевалье де Муи, которое работало на улице Сент-Оноре с 1744г., а фактически - еще с 30-х гг. Его коллега Шеврье, не снискав славы в качестве юриста, солдата, драматурга и поэта, обратился к сочинению памфлетов, нелегальной журналистике и шпионству. Личность его не вызывала симпатии. Подвергался он и преследованию полиции. Тем не менее, годовая подписка на его листок «Французский наблюдатель» стоила 240 ливров.

В тех случаях, когда переписчики не могли справиться с большим числом заказов, тексты гравировались на досках и так тиражировались. Первым это стал делать в 1774 г. некий Рамбо. Так возник гибридный жанр, промежуточный между письменным и печатным.

Вторая разновидность предреволюционной публицистики - памфлеты разного рода, летучие листки, чье количество все более увеличивается по мере приближения Революции. Обычно их выпускают профессиональные пасквилянты по заказу своих покровителей. Во время кризисов количество выпускаемых памфлетов обычно резко возрастает: тут уж, видно, берутся за дело активисты гражданского общества. Так, накануне «дня черепиц» в Гренобле бродячие торговцы разносили антиправительственные памфлеты, горожане передавали их из рук в руки. Авторами этих памфлетов, как правило, были адвокаты, секретари, судейские клерки и другие близкие к парламенту люди. В Гренобле распространялись сочинения под названиями «Пробуждение француза», «Друг законов», «Крик француза-гражданина.

Итак, салоны, академии, кафе, театры, печатное слово - это те институты, где формируется и выражается общественное мнение. Все вместе они образуют пространство, в котором перемещаются идеи и рождается гражданское общество.

Эпоха Людовика XV: зарождение общественного мнения

«Храм разума начинает постоянно овладевать нашими краями, где еще 12 лет назад господствовал самый мрачный фанатизм… Все изумлены прогрессом, осуществленным человеческим разумом за такой короткий срок» - пишет в 1766 г. д`Аламберу Вольтер, который через два года в другом письме говорит про «переворот в умах, совершившийся лет двенадцать назад». В 1769 г., философ снова пишет одному из своих корреспондентов об этом перевороте, на этот раз говоря, что он случился 15 лет назад.

«За последние 30 лет в наших понятиях произошла громадная и крайне важная перемена» - написал Мерсье в 1780-х гг.

Таким образом, 50-ми или концом 40-х гг. XVIII в. датируется то, что можно было бы назвать пробуждением политической сознательности. Кстати говоря, О. Кошен тоже считал, что нарождающаяся демократия получила свое первое оформление в виде «умственных обществ» около 1750 г., что 1750-1788 гг. - это первый инкубационный период Революции, когда в среде интеллектуалов вырабатывалось общественное мнение безотносительно к действиям правительства.

Просветители радуются: люди начали мыслить и обсуждать. Обсуждение - это главное орудие публики, проверка на разумность, которой общественное мнение подвергает всех и вся: сначала театр, литературу, новые картины художников, а потом - новые законы в государстве, а вместе с ними и старые установления. Философы полагают, что должны создавать мнение, воспитывать его и направлять. Они верят в него. Гольбах пишет: «Самый незначительный из граждан может иногда дать такой полезный совет, от которого будет зависеть спасение государства. Печатное произведение, представленное на суд общества, вскоре оценивается по заслугам, и общественное мнение может обычно стать надежным мерилом для тех, кто управляет обществом».

Правительство тоже довольно быстро сделало для себя соответствующие выводы. Оно понимает, что за процессы происходят в обществе. Чтоб сохранить свою власть, чтоб постараться взять под контроль общественное мнение, его для начала надо выявить. Для этого прибегают к услугам полицейских информаторов.

Свои шпионы были у каждого министра. Их набирали без разбору из всех слоев общества: среди писателей, адвокатов, врачей слуг, проституток. Французская полиция пробует манипулировать мнением с помощью наемных памфлетистов, производит своеобразные опросы населения, запуская слухи в виде пробных шаров. В 1745 г. генерал-контролер финансов Орри рекомендует интендантам «сеять слухи» об увеличении ввозных пошлин, дабы изучить общественное мнение. Он указывает места, где надо проводить опрос (кафе, гульбища) и речевые формы, на которые надо обратить внимание (пересуды, ропот, ругательства, поношение правительства.

Вот забавная иллюстрация на эту тему, взятая из «Характеров и анекдотов» Шамфора. Драматург Ж. Ф. Мармонтель (1723-1799) и писатель Н. Буэнден (1676-1751) отправляются к Прокопу и говорят там о философских материях на специально придуманном условном языке, где философские понятия обозначаются именами людей. Вот они сидят в кафе, спорят и отлично понимают друг друга. Неожиданно в их беседу вмешивается подозрительная личность в черном и спрашивает Буэндена: «Нельзя ли узнать, сударь, кто этот господин де Бог, который ведет себя так дурно и которым вы так недовольны?». - «Сударь, - отвечает Буэнден, - он - полицейский шпион». Легко себе представить, каким хохотом посетители кафе встретили его слова: господин в черном сам был из людей такого сорта.

Американский историк Р. Дарнтон нашел досье одного полицейского, составленное для своего служебного пользования, в котором содержатся сведения о личностях литераторов. Сколь бы абсолютной не провозглашала себя монархия, она должна была прислушиваться к общественному мнению и знать, чем «дышат» люди, которые направляют это мнение своим пером. Отсюда мы узнаем, что в осведомители подавались, чтобы прокормить себя, многие пасквилянты и литературные поденщики. Так, уже упоминавшийся издатель новостей де Муи ежедневно сообщал генерал-лейтенанту полиции обо всем, что видел в кафе, театрах и общественных парках. Кстати, сам он тоже получал новости в полиции для своего издания. Можно сказать о том, что блюстители порядка быстро разобрались в общественных механизмах (данное досье, в частности, тоже говорит об уме полицейского и понимании им ситуации) и начали сотрудничать с общественностью.

Одна из первых ситуаций, когда общественное мнение проявило и противопоставило себя государству, возникла в мае 1748 г. Тогда был заключен невыгодный Ахенский мир с Англией, который вызвал всеобщее неприятие. Согласно этому договору, кроме прочего, принц Эдуард Стюарт, который надеялся на восстановление своей династии и жил во Франции, полагаясь на гостеприимство Людовика, был вероломно арестован и связанным доставлен в Венсенн. Нарушение королевского слова в отношении этого уважаемого французами человека возбудило недовольство. В театрах, в кафе, на прогулках, на рынках - повсюду велись политические разговоры. До сих пор так волновал все классы населения лишь религиозный вопрос. Появились печатные листки, в которых упрекали короля за отказ от данного им слова и осмеливались говорить ему, что, находясь в руках недостойной метрессы, он забывал «слезы и презрение» своих подданных. Полиция производила аресты, но не могла помешать дальнейшим смелым выходкам. Правительство пыталось привлечь к себе общественное мнение, устраивая праздники, но тоже безуспешно. А когда по случаю заключения мира отменили некоторые налоги, публика решила, что двор боится народа.

Аналогичные вещи происходили в 1768 г., когда поднялись цены на хлеб. Тогда на всех стенах появляются воззвания, которые полиция старательно срывает каждое утро, пытаясь выяснить авторов. Комиссар с улицы Нуайе в Париже находит воззвание, где короля просят «убрать господ де Шуазеля и Лаверди, которые вместе с шайкой воров занимаются вывозом хлеба за пределы Королевства». Другие прокламации обвиняют самого короля.

Стоит сказать еще об одном событии, которое датируется 1761 г. В этом году выходит королевский указ, направленный на реформирование «Газетт». «Его Величество желает, - говорит циркуляр, - сделать сей листок интересным и обеспечить ему превосходство над всеми прочими. Вследствие этого, - добавляет министр, - соблаговолите прислать мне бюллетень всего того, что в нашем сообществе может заинтересовать публику, особенно касательно физики, естественной истории, интересных и необыкновенных происшествий». К циркуляру приложено объявление, гласящее, что, хотя новая газета будет выходить чаще и содержать больше материала, чем заменяемое ею издание, она обойдется подписчикам гораздо дешевле. Попытка сделать газету интереснее говорит о желании правительства контролировать общественное мнение. Но и эта попытка не увенчалась успехом.

«Теперь только и говорят о необходимости революции, вынуждаемой плохим внутренним управлением» - эта запись д`Аржансона датируется 1 мая 1751г.. 16 октября 1765 г. Вольтер написал д`Аламберу: «Люди повсюду начинают прозревать. Некоторые книги, рукописи которых 40 лет назад автор не доверил бы своим друзьям, издаются по 6 раз за полтора года. Фанатизм бесится от ярости, по мере того как восходит солнце разума». Между, тем он же указывает на то, что и сама французская публика, и ее мнение далеки от совершенства: потолковав на ходу о несправедливости, спешат развлекаться, а значительная часть граждан еще полагает, что Калас был осужден правильно. Дамилавилю, 19 сентября 1764 г. он пишет: «Мне кажется, в Женеве публика гораздо более развитая, чем в Париже. Ваш суд пока еще далек от философии». И действительно, насколько некомпетентность «новорожденной» публики контрастировала с резкостью ее суждений, будет видно из следующего параграфа.

Первые проявления общественного мнения как силы во Франции мы находим в середине XVIII в., при Людовике XV. В этот период оно еще очень несовершенно. Правительство замечает эту новую силу, понимает механизм ее формирования и где находятся главные центры; контролировать ее при помощи полицейских осведомителей. Здесь же стоит напомнить о театральных фузилерах. То и другое - грубые и неудачные попытки борьбы с общественным мнением, точнее, с его проявлениями.

Общественное мнение в правление Людовика XVI

Общественное мнение возлагает на нового короля, пришедшего в 1774 г., огромные надежды. Люди желают видеть в нем того самого просвещенного монарха, о котором говорит Вольтер, монарха, который сделал бы благие реформы в духе философии и привел бы страну к процветанию. От молодой королевской четы ждут противодействия всей старой системе. В дни, последовавшие за воцарением Людовика XVI, публика нетерпеливо ловит малейшие признаки намерения короля приступить к реформам, на которые все надеются. 14 мая 1774 г. - хорошая новость! - король своего стола заказал только 4 сорта закусок, четыре первых блюда, два жарких и шесть легких блюд, значит, - решают все, - это человек воздержанный и экономный.

Фузилеры, полицейские шпионы, памфлетисты на службе монархии - все это, конечно остается. А. Ф. Строев причисляет к литераторам, которых перекупили, которые перешли на службу к правительству, аббата Сюара, Морелле и Бриссо. Но король с самого начала повел другую политику в отношении общественного мнения, нежели его дед. Сам он, не смотря ни на что, - человек другого, нового поколения, да и вокруг него появляются люди, которых принято причислять к прогрессивному направлению, такие, как Тюрго и Мальзерб. Есть еще Морепа, министр без портфеля, имеющий огромное влияние на короля: хотя и немолодой, он, видимо, не держится за старые принципы, а, понимая обстановку в государстве, советует Людовику: «надо прислушиваться к общественному мнению и следовать ему». И король следует, по крайней мере, на словах. Он пускает в ход аргумент: «таково желание народа, а я хочу, чтобы народ любил меня», его эдикты полны ссылок на мнение общественности, декрет о возвращении парламентов он мотивирует тем, что хочет «отметить свое восшествие на престол благим делом, которое ему представляется общим желанием его подданных». Молодой Людовик полон благих намерений. Но как их реализовать? Как он, по крайней мере, мог бы выявить общественное мнение с достаточной достоверностью, если живет не в Париже, в окружении влиятельных людей, для которых частные интересы зачастую важнее общественных? Специальных методов и служб выявления мнения не существует. Король обожает читать перехваченные чужие письма. Это прекрасная возможность для заинтересованных людей из его окружения при помощи подлога создать у монарха неверное представление о мнении.

Генеральным контролером финансов 19 июля 1774 г. становится Тюрго. Видимо, желание короля угодить публике и здесь сыграло свою роль. Судя по всему, это был первый из деятелей такого масштаба в абсолютистской Франции, который с подобной старательностью добивался расположения общественного мнения. Это политик нового рода, в духе демократического общества. Его деятельность: установление регулярного дорожного сообщения, замена отработочных повинностей денежными, предполагаемая отмена откупов, начавшаяся в принятия мер против отдельных откупщиков, рассчитаны на то, что вызовут реальное улучшение благосостояния и принесут поддержку общественности; порою он даже действовал демагогически. В салонах имеется партия его поддержки, неоднородная и неорганизованная, которая должна склонить публику на сторону Тюрго: все энциклопедисты и все экономисты, разного рода официальные лица и несколько доброжелателей, чуждых теориям, хозяйки философских салонов: де Леспинасс, Жоффрен, Блондель и д`Анвиль. Тюрго был слишком оптимистичен в оценке общественного мнения: оно оказалось не в состоянии оценить его благие начинания. Свободу хлебной торговли, установленную генеральным контролером, связали с голодом, который на самом деле произошел от неурожая и неспособности сельского хозяйства Франции обеспечить население хлебом. Между тем, к и дирижизму относятся тоже плохо. Власти одновременно обвиняются как в том, что наживаются на своей монополии, так и в том, что подрывают торговлю, продавая зерно в убыток.

Осенью 1775 г. военным министром назначается Сен-Жермен. В глазах публики почтенный возраст министра, его удаленность от двора, его скромность, скудное состояние, расположение к нему товарищей по оружию - все говорило в его пользу. Красочные обстоятельства назначения, запоздалое, но блистательное торжество его не признаваемых ранее достоинств придавали его истории вид сказки. Его приветствует вся армия, парижская и провинциальная общественность. Между тем, это человек не выдающийся и взглядов отнюдь не передовых. Это иллюстрация того, насколько нелогичны и необдуманны суждения общественности. Она с восторгом принимает все новое от того лишь, что оно ново: публика ненавидит старое. Но восторг скоро улетучивается. Если в январе 1775 г. в Опере королеву встречали аплодисментами, то 1 марта того же года, раздается восклицание: «Мадам, мало того, что мы платим за наши платья, нам приходится платить за ваши тоже».

Во Франции в описываемую эпоху общественное сознание возбуждено, хотя общественное мнение еще невежественно.Современники тоже подмечали это: «У нашей публики нет ни рассудительности, ни принципов» - говорит Трюден. Не желая вдаваться в хитросплетения политики, судят поверхностно, по тому, что видят: так, все экономические воззрения публики сводятся к тому, что двор живет слишком пышно, и нужно сократить его расходы. И если через несколько месяцев после прихода нового радостно встреченного министра жизнь не становится ощутимо лучше, налоги не уменьшаются, приходит разочарование и нелюбовь. То же касается дел внешней политики. В 1786 г. был заключен невыгодный торговый договор с Англией, и мы по всем источникам видим взрыв англофобии. Люди жаждут войны и не сомневаются в победе. Мерсье удивляет «полнейшее невежество, проявляемое всеми этими любителями новостей во всем, что касается характера, мощи и политического положения английского народа». И главное - требуют не отмены договора, а организации производства, экономической политики по британскому образцу. Англофобия сочетается с англоманией, особенно в высших кругах: вспомним о почтении к конституционализму или увлечении английскими модами.

Франция той поры, 70-80-х гг. XVIII в., была захвачена стремлением к публичности. Корпорации или частные лица, возбуждающие ходатайство перед правительством, спешат предать его гласности путем печати, как бы заранее апеллируя к трибуналу общественного мнения. Ремонстрации парламентов только по форме адресуются королю, на деле они обращены к публике. Провинциальные штаты, прежде работавшие за закрытыми дверями, начинают проявлять стремление к гласности, печатают свои протоколы. Некий Ришар де Гланьер, полупомешанный, представляет генеральному контролеру Тюрго свой экономический план, и тот сразу предлагает его напечатать, ибо не признает иного суда, кроме суда публики. Суд этот из литературных сфер проникает и в сферу художеств. Прежде оценка выставленных в Салоне картин была делом Академии живописи, теперь, особенно после 1770-х гг. появляется все больше независимых критиков, они отвоевывают свое право на суждение.

Новый контролер, Неккер, в отчете 1781 г. королю пишет, о важности того, чтобы «наиболее полезные перемены находили так же опору и в общественном мнении». Иначе невозможно: сила мнения все возрастает. Во втором десятилетии царствия Людовика XVI, кажется, происходит некоторое качественное изменение общественного мнения, по крайней мере, касательно дел внутри государства. В 1786 г. Мирабо пишет: «С пяти часов утра народ валил толпой по улицам вблизи здания министерства юстиции и теснился во всех его залах. Хотел бы я знать, куда бы мог спастись парламент, если бы он вынес неправильный приговор… И разве не отпраздновало общественное мнение в этом случае свою блестящую победу?» Речь здесь идет об оправдании кардинала Рогана. Как видим, мнение занимает в деле об ожерелье уже вполне определенную позицию. И у Мирабо оно явно ассоциируется с революционным потоком.

Когда было объявлено о предстоящем собрании нотаблей, отдельные люди из образованных кругов, например, Мирабо и Ж. С. Байи, будущий мэр Парижа, видели в нем предвестника больших перемен в государстве и прообраз Национального собрания. Публика же была уверена, что дело лишь в нехватке денег у казны. Калонн пытался разубедить ее. Оплачиваемые им газеты ополчились на беспокойные умы, ищущие представить «двусмысленным» решение, «результата которого здоровые силы нации ждут с доверием и уважением». По его приказанию в кафе и во всех публичных местах стали раздавать рукописные бюллетени, в которых говорилось, что король созывает нотаблей не с целью просить помощи «в виде денег или податей», а виду гораздо более обширного и справедливого «плана, имеющего целью осчастливить народ». Тщетно. В Версале, на спектакле, где главное действующее лицо - странствующий король, мнение прямо было выражено. В одном месте пьесы казначей государя говорит ему, что у него нет более денег; в смущении оба они спрашивают себя: «что делать?». И тот час же послышался голос из партера: «Созовите нотаблей!»

Что касается Калонна, то, по мнению П. Н. Ардашева, король, доверявший ему, был вынужден отправить генерального контролера в отставку из-за того, что тот вооружил против себя мнение. И призвать Ломени, которому не доверял - по аналогичной причине.

Послушаем современников. В 1786 г. Мерсье написал в своей книге «Картины Парижа»: «Общественное мнение представляет теперь в Европе такую силу, противостоять которой невозможно». «Никогда еще не достигала такого господства власть общественного мнения», - сказал Сенак де Мельян в 1787 г. Некто М*, желая посодействовать карьере одного из своих знакомых, якобы сказал некоему де Л*: «Будьте добры, устройте ему немного общественного мнения». Записки Шамфора не датированы, и мы не знаем, к какому царствию относится этот анекдот. Но надо полагать, что время, когда общественное мнение уже влияет на назначение сановников - это 1780-е гг.

В свете вышесказанного очень интересно будет познакомиться с тем, что думали об общественном мнении консерваторы, противники философов. По словам представителя таковых Бертрана де Молльвилля, бретонского интенданта в 1784-1788 гг., возникла «дерзкая и преступная секта, которая, под именем философии, создала новую силу, органом которой она выступила, и которую назвала общественным мнением. В царствование Людовика XVI эта новая верховная власть, к обладанию которой задорно объявляли себя призванными все писатели и интриганы всех стран, стала еще более страшной».

А друзья Просвещения тем временам желают видеть в общественном мнении противовес абсолютизму, который так желателен. «Да, - пишет Неккер в 1784 г., - ничему иному, как именно общественному мнению и тому уважению, каким оно пользуется, нация обязана тем, что сохранила за собой известное влияние, заключающееся в праве награждать и наказывать - похвалой и презрением». Это мнение - не ему ли надлежит отвести главную роль в том обновленном государстве, о котором мечтают? Как считал Гольбах, «в свободной стране считаются с мнением народа; только здесь люди имеют понятие о том, что такое мнение общества, что такое благородное стремление заслужить одобрение своих сограждан». Теперь, через несколько десятилетий Мирабо заявляет ту же позицию: «Свободные народы, прежде всего, должны питать наибольшее уважение к общественному мнению, всегда опираться на него, прислушиваться к велениям правды и неправды, нравственное мерило которых носит в своем сердце каждый человек».

Последнее событие, касающееся данной теме, о котором мы скажем - конфликт короля и парламентов. Общественность непреклонно стоит на за последних, считает их выразителями своего мнения. С парламентами связаны мелкие служащие судебного ведомства, адвокаты, как раз те люди, которые формируют публику. Эти древние органы власти претендуют на народное представительство, произносят свое название в английском смыле. Мнение желает придать законный вид своему суду. Поэтому они объединяются: парламенты становятся одним из институциональных центров общественного мнения.

Так, в царствие Людовика XVI выясняется бесплодность попыток подавить общественное мнение при помощи полиции. Все, в том числе король понимают, что с ним нужно считаться. Появляется что-то вроде моды на общественное мнение, все спешат объявить, что признают лишь его суд. К 1780-м гг. оно достигает такого могущества, что влияет на назначения в государстве. К этому же времени мнение становится более постоянным и последовательным в своих взглядах, оно теперь уже четко занимает антикоролевскую позицию и ассоциируется с революционностью.

***

Около 1750 г. во Франции появилась публичная сфера, гражданское общество. Если раньше вся власть принадлежала государству, которое заполняло собою все сферы жизни, куда могло проникнуть, если раньше король считался выразителем общей воли и единственным носителем суверенитета, то теперь появилась иная сила. Вместо одного полюса власти во Франции их стало два: государство и общество. Прежде население страны представляло собой множество корпораций, которые обладали только внутренними связями, практически не взаимодействовали между собой, и каждая из которых подчинялась королевской власти. Теперь корпорации разрушаются: дворяне теряют дух сословного единства и допускают в свою среду мещан, которые по образу жизни становятся от них неотличимыми; цеховые ограничения, давно уже ставшие обременительными, отменяются Тюрго; образование, которое делается более распространенным, а, следовательно, и доступным, тоже сближает людей.

Так или иначе, возникают надсословные и надкорпоративные связи. Старые связи остаются в сфере государства. А в сфере общества господствуют новые, такие, когда люди объединяются согласно своим идеям, своим мнениям, и только существование одного общего мнения, а не какие-либо юридические формы знаменуют их единство.

Общество, или публика, формируется в существует в институтах социабельности. К таковым принадлежат кофейни, светские салоны и провинциальные собрания, театр, пресса, масонские ложи и, возможно, парламенты. Люди, группирующиеся вокруг этих институтов, заняты ни чем иным, как созданием своего единства, то есть формированием общего суждения по поводу конкретных событий в государстве и современной ситуации, а так же о политике вообще, безотносительно действий правительства. Это и есть общественное мнение.

В данный период, когда гражданское общество, фигурально выражаясь, находится в младенческом состоянии, мнение его тоже очень субъективно и переменчиво. Общество постоянно находится в возбуждении (чем ближе к Революции, тем сильнее), делает обычно слишком поспешные и категоричные выводы, весьма противоречиво, радостно встречает все новое и быстро разочаровывается. Но со временем, к 1780-м гг. можно наблюдать тенденцию к тому, что суждения публики становятся более последовательными.

Общественное мнение рождается в процессе обсуждения. Именно обсуждение - это главный инструмент публики, которым она осуществляет свою власть, подвергая строгому разбору и обсуждению то, что надо было молча принимать: например, действия короля, а потом старые государственные установления. Властью общественное мнение действительно обладает: об этом не раз говорят современники. Сначала, при Людовике XV, когда абсолютизм быстро разобрался в происходящих процессах, им велась борьба против проявления мнения. Впрочем, на уровне низших государственных чиновником идет сотрудничество с этой оппозиционной силой, взаимовыгодный обмен и уступки с обеих сторон. В царствие Людовика XVI к такой тактике переходит под влиянием своих приближенных и сам король: он говорит, что намерен прислушиваться к желаниям своего народа. К 1780-м гг. общественное мнение становится таким могущественным, что может влиять на назначение и отставку министров. Оно заключает союз с парламентами и таким образом получает законное оформление. Следующая, более высокая ступень влиятельности общественного мнения - когда оно присвоит суверенитет и будет определять легитимность правительства. Произойдет это после Революции.

ЛИТЕРАТУРА

И.Берго. Парламенты и политическая борьба накануне Великой французской революции

Л.-С.Мерсье. Картины Парижа

Т.Богданович. Аристократия и народ накануне Французской революции 1789 г.

Э.-Ж.Сийес. Что такое третье сословие?

З.Иванова. Дискуссии о французском дворянстве

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ во ФРАНЦИИ в отчетах Толозана, Неккера и Ролана (при Старом порядке)

Агония французского абсолютизма (глава из коллективной монографии «Французское Просвещение и Революция»)

НАЦИОНАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ: ИЮНЬ 1789 г. (ПОДБОРКА ДОКУМЕНТОВ)

«ДВА ЧЕТЫРНАДЦАТЫХ ИЮЛЯ» (1789 и 1790 гг. ПОДБОРКА ДОКУМЕНТОВ, ПИСЕМ, ВОСПОМИНАНИЙ СВИДЕТЕЛЕЙ И УЧАСТНИКОВ СОБЫТИЙ, МНЕНИЯ ИСТОРИКОВ)

З.Чеканцева. Устойчивые слухи в обществе как проявление «коллективного воображаемого»

Дж.Рюде. «Толпа» в истории: 1730-1848. Французская революция

Читатели Руссо откликаются - глава из книги Р.Дарнтона «Великое кошачье побоище и другие эпизоды французской культуры»

Анатомия литературной республики в досье инспектора парижской полиции - глава из книги Р.Дарнтона «Великое кошачье побоище и другие эпизоды французской культуры»

Д.Рош. От социальной истории к истории культур: эпоха Просвещения

С.Цвейг. Предтеча и его время: Месмер

Е.Плимак. Революционный процесс и революционное сознание