2. Портрет Прюдона. Честно говоря, меня очень смущает датировка: 1793 год. И дело даже не в совершенно щенячьем облике: нежные краски лица, легкий румянец, грустные глаза, слабая улыбка, полные мягкие губы …Как мне кажется, такой простой свободный галстук-обмоточку носили еще до революции либо в самый первый ее год. На портрете, приплетенном к поэме «Органт», - как раз такой. И на портрете Робеспьера Аделаиды Лабий-Гияр, который мне встречался с такими подписями: «Робеспьер в юности» и «Робеспьер в костюме депутата третьего сословия» - тоже. Кроме того, воротник фрака низкий и узкий. Неужели это действительно 1793 год? Уж слишком одежда не соответствует моде того времени…Человек, который всегда был щеголем, про которого ходили упорные слухи, что именно он изобрел высокий галстук с бантом, изображен в очень простом костюме. Тогда как на всех остальных портретах Сен-Жюст одет по последней моде, вплоть до серег. Где-то мне встретилось замечательное выражение «революционный дэндизм Сен-Жюста». А разве здесь - дэнди? И потом, все-таки на других портретах этого периода (того же Давида, например) перед нами предстает совсем иной человек. Человек, повидавший жизнь, имеющий определенные цели, знающий, что такое власть. Не то выражение лица, не те глаза (на других картинах, написанных в том же ракурсе, - очень тяжелые веки), улыбка… Ну не могу я поверить, что портрет Прюдона написан в 1793 году. Этот человек - член могущественного Комитета Общественного спасения? Помнится, Карлейль назвал Сен-Жюста «юношей, больше похожим на студента, чем на сенатора». Но писали и о надменности, о холодности «архангела террора». Внешность бывает обманчива, но все-таки власть накладывает свой отпечаток. Здесь же просто милый провинциальный мальчик, у которого все еще впереди. Так что я, как Станиславский, «Не верю!».

3. Похожи цветная пастель Франсуа и гравюра. Никакой щенячести нет и в помине. Спокойный, немного грустный молодой человек, уверенный в себе. (Впрочем, веселым его ни разу не нарисовали. С этой точки зрения Кристофер Томпсон, хороший, но очень неулыбчивый актер, сыгравший в «Великой Французской революции», подошел на роль Сен-Жюста просто идеально.) И холодный. Связи между ним и зрителем практически не возникает. Как будто человек отгородился от всего мира, замкнулся в себе. Это особенно заметно, если сравнить его с теплым, «мягким» портретом Прюдона.
      Модный синий фрак, высокий галстук с бантом. Челочка, расчесанная на прямой пробор. По словам Кабанеса и Насса эта прическа была популярна до конца 1793 года. Злые языки утверждали, что Бийо-Варенн, у которого были не слишком хорошие волосы, носил паричок такого фасона. На цветной пастели видно, что лицо бледное, под глазами залегли темные тени. Сказываются бессонные ночи, работа на износ, вечное напряжение…Светлые рыжеватые волосы, тогда как у Прюдона и Давида - темно-русые или каштановые. Серо-голубые глаза. На других портретах - скорее карие. Но масляные краски темнеют со временем. Здесь же - пастель. Самый достоверный в отношении цвета портрет?

4. Портрет Греза. Существует понятие «грезовские головки» (обычно имеются в виду женские), то есть что-то нежное, элегантное, воздушное. Для дамского художника умение так рисовать - достоинство. Но рисует-то он политического деятеля. А мы видим замечтавшегося миловидного женственного юношу с совершенно отсутствующим взглядом, устремленным в светлое будущее… Оставим это на совести Греза? Или он действительно выглядел так, знаменитый комиссар Рейнской и Северной армий? А ведь здесь он хорош, просто загляденье. Овал лица более вытянутый, чем на других картинах, изогнутые брови, большие глаза, полуулыбка. Интересно, как это выглядит в цвете?

5. Портрет в профиль Герена (или Робера Юбера). Крупные серьги-кольца. Ну, прямо что у твоего цыгана. «Рабские кольца». Их носили и мужчины, и женщины. В обоих ушах. Собственно говоря, это давно стало «фирменным знаком» Сен-Жюста в кинематографе, но обычно актеры, играющие его, одевают одну серьгу, что более соответствует теперешнему менталитету. Вероятно, по замыслу режиссеров, мужчина с двумя серьгами будет выглядеть несколько двусмысленно. «Леди и герцог» («Англичанка и герцог») - единственный фильм, где я видела «рабские кольца», одетые правильно: по серьге в каждом ухе. Спасибо Эрику Ромеру и его художнику по костюмам.
      Наверное, наиболее часто печатаемый портрет. Поскольку, видимо, он отражает представление историков (особенно советских) о Сен-Жюсте как о монтаньяре, члене великого Комитета Общественного спасения, комиссаре и пр. и пр. Возможно, так оно и есть. Это лицо, твердое, волевое, не сравнить с тем, что написал Грез. Как будто другой человек.

6. Портрет Давида. Довольно ехидный, на мой взгляд. Впрочем, судя по ответу Сен-Жюста Камилю Демулену («А ты понесешь свою голову, как святой Денис»), язвой он был еще той. Волосы длиннее, чем на других портретах, исключая гереновский. Лицо как будто осунулось, потеряло округлость, стало жестче, циничнее, надменнее. Вот где характер-то проявляется! Мне кажется, именно на этом портрете, не считая произведения Бонвилля, Сен-Жюст выглядит наиболее «взрослым». А какой франт! Шляпа, высокие воротники, узорчатый алый жилет…Он как будто сошел со страниц «Cabinet de modes ou Les modes nouvelles». (Этот журнал в 1793 году «эмигрировал» в Гарлем, но продолжал ориентироваться на английские и французские фасоны). Интересно, что энциклопедии моды датируют галстук, завязанный таким образом, как здесь, 1795 годом.

7. Портрет Бонвилля, помещенный в издании Олара, вызвал у меня некоторое недоумение. Человек, изображенный, на нем, выглядит не лучшим образом. Кажется, что ему не 26 (ну ладно, почти 27) лет, а гораздо больше. Кроме того, смущает распахнутый ворот рубахи (кстати, никаких золотушных рубцов не обнаружилось), что для Сен-Жюста, всегда следовавшего правилам приличия в отношении одежды, несвойственно. А обнажать шею мужчине в 18 веке не подобало. Потемкин настолько поразил графа де Сегюра, посетившего Россию в 1785-89 годах, своим вопиюще неприличным поведением, что француз в своих воспоминаниях упомянул об этом дважды: «Когда, бывало, видишь его небрежно лежащего на софе, с распушенными волосами, с туфлями на босу ногу, с открытой шеей…»; Потемкин «чаще всего ходил в халате на меху, с открытой шеей, в широких туфлях, с распущенными и нечесаными волосами». Ну, так то Потемкин. Да и вообще, русские - люди странные.

Вернемся к портрету. Благодаря Eleonore выяснилось, что, вероятно, он написан уже 10 термидора, то есть после бессонных ночей (как минимум двух), стресса, крушения надежд и т.д. После такого человек явно не будет похож на картинку из модного журнала. Волосы прямые (развились?) и почти короткие, едва закрывают уши. Уже острижены для гильотины? Или мода изменилась? Раздвоенный подбородок. Интересно: эта деталь нигде больше не встречается. А вот на «Портрете молодого человека» Греза такая ложбинка есть. Но не факт, что там - Сен-Жюст.

На мой взгляд, практически на всех портретах, нарисованных в три четверти, можно отметить общие черты: нос, линия губ, пожалуй, глаза. Очень по-разному изображен овал лица и брови. По свидетельству Нодье, брови были черные и прямые, что и отображено на некоторых картинах, авторы которых, видимо, пожертвовали красотой, но были более честны в отношении своей модели.

На многих портретах волосы «ангела смерти» подвиты на концах, челка прямая, разделенная на две части. Лишь Прюдон изобразил легкомысленные кудряшки по всей голове. И на картине Давида - длинные локоны. Здесь природе явно помогли щипцы или папильотки. Этот человек очень следил за своей внешностью, что характерно для образованных мужчин 18 века.

Амель и Мишле (не современники, но историки) писали про очень светлые голубые глаза Сен-Жюста. Такие глаза иногда производят жуткое впечатление. Но на цветных портретах (Прюдона, Франсуа и Давида) их цвет варьируется от серо-голубых до карих. Виновато плохое качество иллюстраций? Или люди заранее видели в Сен-Жюсте некоего героя, обладающего сверхсилой, и приписывали ему то, чего и в помине не было?

Известно утверждение, что у Сен-Жюста была золотуха, и поэтому он прятал шею за очень высоким галстуком. Справка: «золотуха (скрофулез) - вышедший из употребления термин; частично соответствует современному представлению о туберкулезе кожи и лимфатических узлов у детей с экссудативным диатезом». Не логичнее ли предположить, что у него был не в порядке опорно-двигательный аппарат? Мишле писал о его «странной походке автомата», Нодье уверял, что он «повернулся всем корпусом», Демулен язвил, что «глядя на его поступь и осанку, можно заметить, что он считает свою голову краеугольным камнем республики и носит ее на плечах с таким почтением, словно это святые дары». Только ли гордостью объяснялось такое поведение? Возможно, была какая-то давняя травма или болезнь? Я встречала человека, который двигался точно так же. Диагноз звучал так: ревматический артрит как осложнение после ангины. Кстати, известно, что нашего князя Симеона прозвали Гордым, поскольку он ни перед кем не склонял головы. А потом выяснилось, что он не мог поклониться просто потому, что у него позвонки срослись и шея не сгибалась.

«Сен-Жюст был красив как Антиной…» Эта фраза кочует из книги в книгу. Первый, у кого я ее нашла, был Амель, исторический труд которого вышел в 1860-м году. А кому принадлежит авторство? Каждый раз, когда я слышу эти слова, я не знаю, что и думать. Что это: комплимент или скрытая гадость? Антиной, «юноша славный, чей лик красотой преисполнен…», - вифинец, утонувший в «священном Ниле» и обожествленный после смерти. Но кроме этого, он - еще и любовник римского императора Адриана. Сохранилось порядка 500 его изображений. Это вдвое больше, чем изображений самого Адриана. Сразу отмечу два момента. Первое: для античности бисексуальность - вполне нормальная вещь. Второе: Сен-Жюста в нетрадиционной сексуальной ориентации вроде бы никто никогда не упрекал, скорее наоборот. Судя по его любовным похождениям в юности, а также по поэме «Органт», с помощью которой можно хорошо подковаться во французской любовной лексике, с женщинами у него проблем не было. Но всякий раз, встречая имя Антиной, я вздрагиваю.

В романе «93-й год» Виктора Гюго, еще одного представителя французского романтизма, нет такого героя - Сен-Жюст. О нем, как и многих других депутатах, написана всего пара фраз в части, посвященной Национальному Конвенту. Но зато тут перед нами предстает потрясающий образ - Париж Сен-Жюста. Город, жители которого готовы погибнуть, но не сдастся. Люди, действительно верящие в лозунг «Жить свободным или умереть». «Немцы стояли у ворот столицы… Всем было страшно, но никто не ведал страха… На каждой шляпе красовалась кокарда. Казалось, весь Париж стронулся с насиженного места». Гюго рисует удивительную картину народного единства. Вот перед нашими глазами проходят антицерковные процессии. Вот босоногие каменщики покупают вскладчину сапоги и отправляют их солдатам. Вот добровольцы, развернув знамена округов, уходят на фронт. И звучат песни: «Марсельеза», «Карманьола», «Са-и-ра». «Ни малейших признаков упадка духа в народе. И угрюмая радость оттого, что раз навсегда свергнуты троны». Эта картина - лучшее, что можно сказать об историческом герое: показано дело его рук, его мысли, претворенные в жизнь.

Дюма в «Графине де Шарни» рисует нам такой портрет Сен-Жюста: «… молодой человек лет 20. У него был нежный, белый, как у женщины, цвет лица, однако по высокому тугому галстуку, который был на нем, можно было догадаться, что белизной кожи он, скорее, обязан скрытому недугу, чем чистокровности породы. Несмотря на высокий рост, шея его была короткой, голова с низким лбом суживалась кверху. Поэтому волосы его, хотя и были обычной длины, спускались до плеч. В облике этого молодого человека, только вступавшего в жизнь, было что-то странное, неживое. Он казался пришельцем из загробного мира». Вот как: оживший труп, не больше, не меньше. Что касается описания внешности, то, похоже, автор не совсем точно процитировал Мишле. Кроме того, это перевод 1875 года, а язык того времени не совсем привычен для нас. Вот как звучат слова Мишле в современном переводе: «…кожа эта выглядела очень аристократической: она была так хороша и прозрачна, что казалась слишком красивой и вызывала сомнения в добром здравии ее обладателя. Галстук и высокий жесткий воротник создавали впечатление, будто у него вовсе нет шеи - впечатление странное и тем более неожиданное, что высокий рост Сен-Жюста отнюдь не предполагал подобного изъяна. Лоб у Сен-Жюста был очень низкий, макушка как бы приплюснута, так что волосы, не очень длинные, падали на глаза». Как говорится, почувствуйте разницу.

В «Графине де Шарни» впервые мы встречаем Сен-Жюст летом 1790 года, когда он вступает в масонскую ложу улицы Платриер. Это ничем не примечательный молодой человек, кроме, разве что, внешности, описанной выше. Второй раз мы видим «великого жреца и его последователя» (Робеспьера и Сен-Жюста), выходящими из якобинского клуба в начале сентября 1792 года. В тюрьмах Парижа начались избиения заключенных, на улицах льется кровь, звучат крики жертв, но бесстрастный молодой политик спокойно ложится спать, решив, что это - необходимое зло, которое нельзя избежать. Он был «так безмятежен и покоен, точно ничего чрезвычайного не происходило в Париже». Похоже, это еще один из вариантов «блаженненького людоеда».

Но вот что интересно: пройдет 20 лет, и Дюма вновь вернется к героям Великой Французской революции в своем последнем романе «Сотворение и искупление». Насколько непохож этот Сен-Жюст на того, из романа «Графиня де Шарни». Он, конечно, несколько высокомерен, непреклонен и жесток. Куда уж без этого! Но теперь это умный, серьезный политический деятель. Даже описание его внешности претерпело изменение. Вот наш герой стоит в повозке осужденных на смерть. «Я никогда не забуду, с каким спокойным и гордым видом прекрасный молодой человек, единственный, кто не пытался ни спастись, ни покончить с собой, взирал на этот хоровод фурий и слушал их проклятья. Глядя на него, можно было усомниться в виновности вчерашних палачей; в его больших глазах, полных надменности и презрения к жизни, была видна совесть». А как же «пришелец из загробного мира»? Как будто написано двумя разными людьми. Создается впечатление, что у Дюма к концу жизни кардинально изменились взгляды.

В повести «Робеспьер» (А. Гальдемар) Сен-Жюст как персонаж присутствует, но образ получился довольно безликий. Хотя все его действия в июле 1794-го года описаны верно. Мы видим человека хладнокровного, смелого, с поразительным самообладанием. Но и только. Если читать это произведение, не слишком хорошо зная историю Великой Французской Революции, возникает много вопросов: кто это такой, как он выглядит, что хочет и пр., и пр. В сущности, непонятно даже, положительный это герой или отрицательный.

Вот насчет образа Сен-Жюста в романе Сабатини «Возвращение Скарамуша» сомнений нет - отрицательный. Здесь он «дворянин по происхождению, негодяй по призванию». Хотя вначале Сабатини пишет о нем несколько иронично и не более. «Ci-devant шевалье де Сен-Жюст, сей светоч патриотизма и республиканской чистоты, собирался отправиться с важной миссией в Страсбург, где в ту пору требовалась твердая рука. В партии Горы едва ли нашелся бы человек с рукой тверже, чем у элегантного, красноречивого молодого идеалиста. И он заслужил свою репутацию. Погрузившись в государственные дела, Сен-Жюст, несмотря на возраст, вел безупречную жизнь аскета и славился неподкупностью подстать Великому и Неподкупному Робеспьеру. Молодость, хорошее сложение и красивое бледное лицо, обрамленное золотистыми кудрями, неизменно приковывали к нему внимание людей, а несомненные таланты возвысили к осени 1793 года до положения народного кумира. Робеспьер благодаря его стараниям стал первым человеком во Франции, но Сен-Жюст не забывал и о себе. При всех своих талантах и амбициях он согласился на роль псаломщика, но в мечтах, вероятно, видел себя в революционном храме первосвященником». Чуть позже выясняется: все это - только маска. На самом деле самый молодой депутат Конвента тайно развратничает: имея невесту, Анриетту Леба, завел еще и любовницу, мадам Торин². Но это еще полбеды. Ко всему прочему, он скупает участки земли через подставных лиц. А деньги на это (полмиллиона франков) добыл, незаконно присвоив часть суммы, полученной в Страсбурге в виде штрафов с богачей. Верится с трудом, но следует признать талант Сабатини. Мы видим живого человека, сложного и противоречивого, со своими страстями и слабостями. Может, быть, особой симпатии этот талантливый негодяй не вызывает, но образ получился яркий, запоминающийся. В принципе, создается впечатление, что Сабатини в «Возвращении Скарамуша» выступает против всех, ибо ни роялисты, ни приверженцы герцога Прованского, ни дантонисты, ни робеспьеристы не пользуются его благоволением. Никто, за исключением Андре-Луи Моро, эдакого одинокого волка, блюдущего только свои интересы³.

Судя по стилю и написанию имен и фамилий, книга Евгения Маурина «История Аделаиды Гюс»⁴ написана либо в конце XIX века, либо в начале XX. И Сен-Жюст выведен там вполне традиционно для этого времени: жестокий кровожадный мерзавец. Очень ходульный персонаж, особенно, если сравнивать его с тем, что создал Сабатини: ни портрета, ни чувств, ни мыслей. Кажется, что он присутствует в романе просто потому, что без него никак нельзя было обойтись. Ну как же, 9 термидора - и без Сен-Жюста!

В 20-е годы прошлого века вышла тетралогия Марка Алданова «Мыслитель». На страницах ее первого романа «9 термидора» мы вновь встречаем Сен-Жюста. Вот он появляется в гостиной дома Дюпле на улице Сент-Оноре. «Здесь царил красавец Сен-Жюст, недавно приехавший из армии. В обществе юных Дюпле Сен-Жюст забывал, что он могущественный член Конвента и столп Комитета Общественного спасения, оставлял на время свою зачем-то, в подражании кому-то, им на себя надетую маску холодного бесстрастия и становился милым, веселым юношей. В нем точно просыпался прежний дореволюционный Сен-Жюст, автор легкомысленных поэм и герой беспутных похождений. (Сам он вспоминал о своем прошлом с ужасом: по его глубокому убеждению, он тогда, сочиняя «L`Organt», был дурным и вредным гражданином, а теперь, гильотинируя людей делал чистое, святое дело.)» Это человек, привыкший скрывать свои истинные чувства и держать себя в руках. Он способен петь сентиментальные романсы барышням Дюпле, а через час бесстрастно слушать доклад Робеспьера, несущий смерть членам Конвента. Человек, имеющий четкие цели в жизни, твердо решивший прославиться и осуществивший свою мечту: он «почти не боялся смерти: в истории ему было обеспечено бессмертие рядом с героями Плутарха». Очень храбрый и очень гордый, во время заседания Конвента 9 термидора он «один сохранял спокойствие в беснующемся зале». Написано замечательно, и, на мой взгляд, Алданов ближе всех подошел к истинному Сен-Жюсту. Вовсе не монстр, но и тем более не ангел.

«Комиссар Рейнской армии» Вилли Броделя написан очень красиво, очень героически и политически верно. Именно политически, а не исторически⁵. Итак, каким же видит своего героя Бродель? По его словам, это - «баловень судьбы, государственный деятель с ребячески нежным лицом и железной энергией борца». Вот мнение генерала Пишегрю: «Просто дьявол. За сутки достал из-под земли 10 000 пар сапог! Нагнал страху на прусаков. Перевернул всю стратегию». Это человек, которому присуща холодная решимость и отчаянная смелость, высокомерный с врагами революции и дружелюбный с её солдатами. Он держится холодно и невозмутимо, скрывая свои чувства, но вот в разговоре с другом, Филиппом Леба, «спокойная, мечтательно-счастливая улыбка тронула губы Сен-Жюста», и мы понимаем, что ничто человеческое ему ни чуждо. Просто живая агитка, образец для политруков Красной армии: железный комиссар, преданный делу революции, слуга народа, «отец солдатам» и прочее, и прочее.

Не знаю, когда это было написано и насколько точно переведено, но напечатало как раз к 150-летию Великой Французской Революции. В целом, получился очень привлекательный образ, политически выдержанный, правильный и довольно точно соответствующий официальной точке зрения советской исторической науки того времени. А что вы еще хотели в 1939 году?⁶

Когда Фейхтвангер в романе «Мудрость чудака» рассказывает о Конвенте, он также вводит в действие Сен-Жюста. «Овальное лицо (его) отличалось девической нежностью кожи; над греческим носом светились большие серо-голубые глаза с высокими дугами густых бровей. Темно-русые волосы, слегка начесанные на лоб, длинной волной ниспадали на плечи. Манеры у Сен-Жюста были спокойные и изысканные, движения - размеренные до чопорности, но в огромных глазах горел буйный внутренний огонь, укрощенный внешней дисциплинированностью и несокрушимой рассудочностью». Вот во время процесса короля никому доселе неизвестный оратор всходит на трибуну. Его речь классически проста и по-школьному самоуверенна. Жирондисты уже предвкушают момент, когда они в пух и прах разобьют этого зазнавшегося юнца. Но происходит непредвиденное. Люди, находящиеся в манеже, затаив дыхание, слушают его. Позже зал взрывается аплодисментами и умеренные понимают, что их дело проиграно, потому что «за этим юношей стоял народ, кровожадный и необузданный». Перед нами предстает человек, одержимый одной мыслью: победить или погибнуть, готовый идти в этой решимости до конца. Несколько раз Фейхтвангер по отношению к своему герою использует прилагательные «изящный» («изящный молодой человек», «изящно одетый Сен-Жюст») и «жгучий»: («жгучий патриотизм», «жгучее честолюбие», «жгучая холодность»). Этот красавец - фанатик, безжалостный, беспощадный, хладнокровный. Человек, отправлявший на гильотину не только виновных, но и тех, кто не справился со своей задачей, уничтожавший всех врагов отечества, даже неопасных. «Их (его и Робеспьера) логикой была гильотина. Быть может, иной логики для революции не существует». Так что же, истинный революционер не может быть иным?

Наверное, самый скучный Сен-Жюст получился у Левандовского. Я не беру в расчет Гальдемар и Маурина, в их произведениях он вообще никакой. Но Левандовский-то посвятил своему герою целую повесть «Кавалер Сен-Жюст». Перед нами - истинный революционный рыцарь (кавалер) без страха и упрека. Он отважен, он верный друг, он готов положить жизнь на алтарь революции, ему практически чужды мелкие человеческие слабости и т.д., и т.п. Перечислять можно очень долго. Правда, мельком упомянуты некоторые события его юности, но для Левандовского это настолько несущественно… Но помилуйте, этот политический деятель тем и интересен, что существовало как бы два Сен-Жюста: до революции и после, что человек нашел в себе силы измениться. Было ли это искренним движением сердца, или маской, надетой для того, чтобы облегчить восхождение к власти - кто знает… А тут… Неужели эта ходячая добродетель - тот Сен-Жюст, что написал: «Когда-нибудь, вы увидите меня великим». Этот сухарь - тот амбициозный молодой политик, попавший в Конвент, когда весь «революционный пирог» был уже поделен, но сумевший урвать и свой кусок? Да на двух страницах Алданова или Сабатини, посвященных Сен-Жюсту, больше жизни, чем во всей книге Левандовского, такой тоскливой, что удавиться впору. Этот автор очень хотел возвысить, облагородить своего героя, но кому понравится живой памятник? В чем же дело? Автору не хотелось писать повесть, порученную ему по «госсзаказу»? Он не понимал своего героя? Или в то время революционер, пусть даже и французский, мог быть показан именно таким, и никак иначе?

Еще одна книга, вышедшая, как и повесть Левандовского, в серии «Пламенные революционеры», это - «Евангелие от Робеспьера» Гладилина. Казалось бы, эти авторы создали более-менее похожие образы. Здесь Сен-Жюст обладает взглядом, вонзающийся как нож в спины депутатов, железной рукой, каждое слово его звучит как удар топора. «Он говорил только приговорами», «казался сверхчеловеком, … не ведал колебаний и сомнений. У него была одна любовь - революция. У него был один друг - верный патриот Леба. У него был один кумир, которого он боготворил, - Робеспьер». В общем, Сен-Жюста опять поставили на пьедестал.

Но речь Гладилина отличается от манеры письма Левандовского примерно так же, как творение художника - от поделки хорошего ремесленника. Вот послушайте. «Тех, кто видел молодого человека впервые, поражала красота его лица. Классический древнегреческий профиль, длинные вьющиеся волосы, спадавшие до плеч, делали молодого человека похожим на ангела, только что сошедшего с полотен дореволюционных художников. Но стоило только встретить взгляд молодого человека, как сравнение с ангелом сразу забывалось. Его презрительные зимние глаза светились недобрым огнем. В них угадывалась безжалостная сила, ощущая которую, люди невольно замирали. Если бы в природе существовал бог войны, то у него должны были бы быть именно такие глаза» (это Гладилин). А вот портрет Сен-Жюста «кисти» Левандовского: «Голова, напоминающая скульптурный портрет Антиноя, была гордо откинута назад; длинные, чуть вьющиеся волосы темными волнами спадали на воротник камзола. Совершенно необычным и не соответствующим всему остальному казалось выражение лица… Большие синие глаза подернула пелена глубокой грусти; правый угол рта был чуть приподнят, создавая подобие улыбки, но улыбки меланхолической, горькой…» Вроде бы все хорошо, все исторически верно, все на месте, а ничего запоминающегося нет. Закроешь книгу, а через пару дней и не вспомнишь… У Гладилина же одни «презрительные зимние глаза» создают образ, который не забудешь⁷.

И, наконец, последний Сен-Жюст из многотомного творения Роксаны Гедеон («Фея семи лесов», «Валтасаров пир», «Дни гнева, дни любви», «Край вечных туманов», «Дыхание земли»). Он необычайно хорош собой: «Но даже скверная одежда не могла скрыть удивительной красоты лица - огромных темно-синих глубоких глаз, излучающих поистине зодиакальное сияние. В таких глазах можно утонуть… Аристократично вылепленный овал лица, прямой нос, длинные черные волосы, волнистыми локонами падающие на плечи… А какова осанка…» Это - заключенный исправительного дома на улице Пикпюс, но уже сейчас он холоден и самодоволен. Еще раз мы мельком видим его на улице Парижа, когда он призывает патриотов отказаться от употребления колониальных товаров. И, наконец, последняя встреча - в Бюро общей полиции. За 5 лет Сен-Жюст изменился. Глаза его смотрели тускло, «цвет лица был мертвенно-бледным, щеки чуть ввалились, безупречные черты заострились, губы стали тоньше». Он ведет себя неестественно, как автомат, у него «пальцы инквизитора». От этого человека веет холодом. Он изверг, подлец, шантажист и насильник. Могу продолжить перечисление: жестокий, отвратительный, напыщенный, мстительный, сухой, манерный, смешной, мерзкий. В общем, весь «джентльменский набор», без единой положительной черты. Но такой исключительный негодяй, «холодное земноводное», равно как и безупречный положительный герой, совсем неинтересен. Кроме того, герой получился совершенно неживым. Так что с отрицательными эмоциями Гедеон явно переборщила⁸.

Каждый пишет, как он слышит,
Каждый слышит, как он дышит.
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить… ⁹

А так ли это на самом деле? С первого взгляда - да. Кажется, что герой всех этих книг - не один человек, а толпа. Перед нами предстает целая галерея образов: юный герой с горячим сердцем, отъявленный мерзавец, талантливый негодяй, хладнокровный революционер-фанатик. Периодически встречается и совершенно бесцветная личность. Каждый автор по-своему видит этого персонажа. Но только ли личными симпатиями и антипатиями объясняется такое различие во взглядах? Безусловно, нет. То, как писали о Сен-Жюсте, да и вообще о Великой Французской Революции, сильно зависело от политической обстановки и господствующих исторических воззрений в тот или иной период. В 19 веке Сен-Жюст был чаще всего отрицательным героем. В 20-м - скорее положительным (особенно в СССР). Интересно, что напишут о нем в нашем, 21 столетии?

Литература

Жак Дюбуа, секретарь Первого гражданина Французской Республики, нервно ходил взад-вперед по коридору. Остановившись перед дверью, он секунду подумал, оглянулся и приложил ухо к створке. Тишина. Ни звука, ни шороха. Как видно, Первый гражданин не спешил вставать. А между тем сегодня в полдень должен был начаться грандиозный праздник в честь подписания мирного договора с Российской империей. Этот договор много значил для Французской республики. И, говоря откровенно, дался ей с большим трудом.

Екатерина Павловна Романова, Екатерина III, оказалась достойна памяти своей бабки. Эта юная дама с нежными чертами лица и мягкой улыбкой за 2 года правления заставила считаться с собой все дворы Европы. В самом начале царствования ей удалось совершить невозможное: лишить русских крепостных желания бунтовать, запретив продавать крестьян без земли и переведя их с барщины на строго определенный оброк. Теперь они благословляли добрую матушку-императрицу и возносили молитвы за ее здравие во всех сельских церквях. Помещики были не слишком довольны таким вариантом развития событий, но Екатерина просчитала все. Она отдала значительную часть золота, добытого на казенных приисках в Аляске за последние 5 лет, на покрытие убытков, понесенных помещиками. И… недовольные разговоры потихоньку смолкли.

Огромная русская армия, победно завершив завоевание Молдавии и наголову разбив турок, стояла теперь на западной границе империи, в Варшаве. Флот, гордо несущий андреевский стяг, бороздил моря, совершая регулярные рейсы в самые отдаленные уголки империи: от порта Св. Николая до Ревеля.

В довершении несчастий эта императрица, одинаково хорошо говорившая и на русском, и на французском языках, была ярой противницей Республики. Нет, право, с ее братом договориться было бы проще. Но увы, Александр, любезный и приветливый Александр Павлович, пал жертвой скоротечной чахотки.

Гражданину Гранвилю, послу Французской Республики в Санкт-Петербурге, пришлось немало потрудиться. Ему понадобилось несколько месяцев на то, чтобы уладить все разногласия и удовлетворить взаимные претензии. Да, не легко ему пришлось. Подумать только, еще полгода назад Первого гражданина называли в России не иначе как «Пикардийское чудовище»! И вот наконец - удача: мирный договор между Французской Республикой и Российской империей подписан в Кракове 1 термидора сего года. Через час, в полдень, в храме Свободы, воздвигнутом 20 лет назад на развалинах символа тирании и королевского гнета - Бастилии начнется восхваление гения французского народа. Затем - парад французской гвардии на Марсовом поле. После - торжественный обед в Парижской Коммуне. Чтобы успеть к началу, надо выезжать немедленно.

Секретарь ошибался. Человек, которого он так долго ждал, давно проснулся и сейчас сидел за письменным столом, опершись лбом на руки и закрыв глаза. Вопреки опасениям своего секретаря, он был не в халате, а в полной парадной форме, соответствующей его высокому посту. Белые штаны и синяя туника превосходно сидели на все еще стройной фигуре, талию стягивал трехцветный кушак. Алый плащ небрежно свисал с кресла, стоящего рядом со столом.

Тишину нарушил осторожный стук в дверь: секретарь все-таки не выдержал ожидания. Луи Антуан Сен-Жюст, полтора десятка лет назад избранный Первым гражданином Республики и остававшийся им поныне, резко выпрямился. Несколько секунд он смотрел на листок бумаги, лежащий перед ним. Это была неважная бумага, грубая, шершавая. Листок потерся на сгибах, а слова, написанные карандашом, были едва видны. Потом странная полуулыбка-полуусмешка скривила его губы. Бросив старое письмо в ящик стола, Сен-Жюст встал, подхватил с кресла плащ и шляпу-двурожку с султаном из перьев и подошел к зеркалу.

Когда-то его называли красавцем. Самый молодой депутат Конвента и, возможно, самый красивый. Тогда, 15 лет назад, для него это не было комплиментом. Скорее, наоборот, раздражало. Люди, видя нежное и строгое лицо ангела со старинной картины, не сразу воспринимали его всерьез. Приходилось быть жестким, иногда даже жестоким, нередко - высокомерным. Приходилось доказывать снова и снова, что он не легкомысленный мальчишка, перепутавший двери и попавший вместо классной комнаты в гостиную, где взрослые ведут политические дебаты. Что он - мессия, пришедший изменить этот мир, как изменил себя. Иначе было нельзя, никак нельзя. Он должен был, должен. Другого пути не было. Любовь, поэзия, даже дружба… Насколько это все было мелко перед его великой целью. Свобода, республика, равенство, справедливость - только это было важно. Остальное - не в счет… Как же давно все это было…

Что ж, он может быть доволен. Вряд ли кто теперь назовет его ангелом. Коротко постриженные темные волосы поредели и поседели. Он носа к уголкам губ пролегли глубокие складки. Черты лица заострились, а глаза окружили темные тени. Кожа приобрела желтоватый оттенок. Пожалуй, он выглядит даже старше своих 42 лет. А ведь когда-то Мирабо казался ему стариком. Когда-то…

Первый гражданин Французской Республики надел шляпу, поправил узел пояса и направился к двери.

Жак, подхватив портфель с бумагами, бросился за своим патроном. Ну наконец-то. Все-таки успели.

В отличие от дворцов королей и министров старого режима, дом гражданина Сен-Жюста отнюдь не блистал показным великолепием: ни позолоченных скульптур, ни бархатных портьер. Простота и удобство, ничего лишнего. Правда, эта простота в античном стиле стоила не дешево, но он мог себе это позволить. Республика платила своим магистратам довольно щедрое жалование.

Комод и кушетка на львиных лапах, кресла с ручками в виде львиных же морд, каминный экран со сценой охоты, - вся мебель, находящаяся в гостиной была выполнена в одном стиле. А цвета ее, зеленый, желтый, коричневый, вполне соответствовали «природному направлению», модному до сих пор. Тяжелые шторы были раздвинуты и солнечные блики играли на массивных часах, изображающих богиню Разума с мечом и щитом. Собственно, циферблат как раз и служил щитом этой бронзовой даме. Часовая стрелка преодолела уже полпути от цифры «4» до пятерки. Да, полдень уже близко, они едва-едва успевали.

Неожиданно гражданин Сен-Жюст резко повернулся всем телом и шагнул к комоду. Секретарь, едва не налетевший на него, остановился в недоумении. А теперь что случилось? Нет, право, сегодня с его пунктуальным, немного чопорным хозяином творится что-то неладное. Сначала спал едва не до полудня. И это он-то, который всегда встает чуть не с петухами! Потом не стал завтракать. А теперь как безумный смотрит в темный угол. А глаза - пустые, страшные глаза. И что он там увидел? Все как обычно. Три бюста, изображающие трех мучеников Республики, мирно стоят на комоде. Лепелетье, Марат, Робеспьер. Ничего нового. Ну, разве, что запылились чуть-чуть. Надо будет напомнить горничной о ее обязанностях, а то распустилась совсем, дуреха деревенская. И ведь не хотели брать, так гражданин Сен-Жюст настоял. Видишь ли, нельзя оставлять будущую мать французского гражданина на улице. А теперь что прикажете с ней делать? Сидит и плачет целыми днями. А ребенок родится, то-то еще будет. Богадельня у нас, что ли? Эдак все беременные служанки от соседей скоро сюда перебегут. А гражданин Сен-Жюст ничего слушать не желает. «К рождению ребенка имеют отношение двое: отец и мать. Нет смысла в том, чтобы, общество, наказывая ее, предоставляло ему жить, вкушая плоды удовольствия». Вот теперь пусть сам и расхлебывает… Да сколько же он еще стоять так будет, опоздаем же, опоздаем…

Сен-Жюст не отрываясь смотрел в мраморное лицо Робеспьера. Лицо учителя, друга, и… врага? Нет, в этом он не признавался никому. Никому и никогда. Что бы ни шептали злые языки за спиной, он был тверд. Неподкупный - один из столпов нашей Республики. Непосильным трудом подорвавший свое здоровье. Положивший жизнь за счастье народа. И он, Сен-Жюст, не виноват в его смерти, что бы там не говорили. Хотя… чахотка пришлась очень кстати, надо признать. Но Максимиллиан сам вышел из Комитета. Сам просил об отставке. Он устал, очень устал. Он был болен… И никто не запирал его в этом деревенском доме в Шампани. Это был его выбор. А что до Элеоноры… Чего только не придумает эта сумасшедшая! Давно пора посадить ее под замок. Болтает не весть что... Какой душный день сегодня. Тяжелый воздух, кажется, не доходит до легких. На лбу выступил холодный пот. Руки немеют. Нет, это показалось, бюсты не умеют улыбаться. Даже своим ученикам, своим друзьям, своим врагам, своим убийцам… Я не убивал тебя, даже не приказывал… Не смей на меня так смотреть! С трудом заставив себя отвести взгляд от неподвижного каменного лица, Сен-Жюст напряженной деревянной походкой направился к двери…

Солдаты, стоящие у входа, отсалютовали первому лицу государства, а потом снова застыли. Жилище Сен-Жюста отличалось от многих других домов во Франции лишь тем, что у входа постоянно дежурили два солдата национальной гвардии. После того, как 7 лет назад человек, так и оставшийся неизвестным, едва не застрелил Первого гражданина, это стало необходимым. А второе покушение, чуть позже… Тогда взорвали карету. В тот день он почти не испугался, нет. Они могут убить его, но они не уничтожат Республику. По просьбе французского народа ему пришлось согласиться на охрану. Одному небу известно, как это ему не по душе… Но положение обязывает.

Еще два охранника ожидали его в карете. Сен-Жюст кивнул им, приветствуя, откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Каким же длинным был этот путь: коридор, лестница, а потом еще несколько шагов до кареты. К счастью, никто не заметил, что он снова начал чуть приволакивать правую ногу. И пальцы на руках сгибаются с трудом. Скоро он не сможет писать. В последнее время все чаще и чаще приходилось диктовать секретарям, оправдываясь тем, что у него плохой почерк. Это соответствовало истине, но…Похоже, он превращается в старую развалину. А еще так много надо успеть, столько всего сделать… Если остаться на день-другой дома, отдохнуть, выспаться, может, болезнь отступит… Но нет, через три дня надо быть в Марате-на-Уазе. Тамошнему Музею борьбы с деспотизмом исполняется 10 лет. По этому случаю готовится большой праздник: будут разыграны театрализованные представления, посвященные основным событиям революции: взятие Бастилии, свержение монархии, победа над партией Бриссо, принятие конституции 1-го года, «закон всеобщего максимума»… 10 лет. Неужели так много? А ведь он помнит все так ясно, как будто это было вчера. Прохладное ясное утро термидора. Солнечный свет заливает площадь перед бывшим королевским дворцом, скользит по черепичной крыше. Ветер, дующий с берегов Уазы, шелестит листвой на деревьях, теребит трехцветные флаги, игриво поднимает юбки женщин, пытается отобрать шляпы у мужчин. Солдаты Национальной гвардии в ярких бело-сине-красных мундирах образовали каре и стоят не шелохнувшись. Непривычно притихшие школьники в холщовой одежде затаили дыхание и не сводят глаз с него, человека-легенды. Даже когда председатель местного Клуба друзей Конституции начинает речь, в которой в равной степени перемежаются восторги по случаю основания музея и воспоминания о том, как 10 лет назад этот бравый якобинец, тогда еще просто краснодеревщик Леман, шел на штурм Бастилии, - даже тогда большинство глаз было устремлено на Первого гражданина. На героя, сумевшего реорганизовать армию и повести ее от победы к победе, добившегося наделения землей неимущих, сделавшего Национальный Конвент не полем боя различных группировок, а действительно высшим органом народной власти. Тогда, 10 лет назад, казалось, что еще чуть-чуть и исполнится его мечта. Но нет, Франция как и прежде в кольце врагов. И пускай о голоде в Республике давно забыли, до всеобщего благополучия все еще далеко. По-прежнему у лавок выстраиваются очереди за колониальными товарами. Больше нет нищих, но далеко не каждый француз может себе позволить хотя бы раз в декаду есть мясо. Врага народа, Людовика Капета, казнили много лет назад, но многие матери, укладывая детей спать, и сейчас начинают сказку словами «Жили на свете король с королевой…»

А завтра… Завтра надо быть на открытии памятника Ланну, тому отважному генералу, что превратил разгром французских войск при Аустерлице в поражение. Какой храбрец! Броситься со знаменем вперед под прицельный огонь противника со словами «Солдаты Свободы не сдаются!». Мы бы опрокинули врага, не помешай нам их генерал от артиллерии... Как его? Бонапартов… Бонапартин… Говорят, обрусевший итальянец…

Хотя, без сдавшихся в плен в этой баталии не обошлось. Сколько еще французов томятся в далекой России, две тысячи? По условиям Краковского мирного договора они скоро вернутся домой. Вот только что с ними делать дальше? Трусам - нет прощенья. Таким не место в нашей доблестной армии. Надо будет поднять в Конвенте вопрос об их отправке в департамент «Устье Роны». Как раз на той неделе Комитет земледелия, торговли, путей сообщения и речного судоходства объявил, что из-за нехватки рабочих строительство Дворца Равенства в Безымянном Городе едва не остановилось. Люди говорят: «Нас кормит море». Это верно, каменщик и плотник, да еще работающий на гос. заказе, зарабатывает меньше, чем рыбак или матрос. Но как они могут ставить личные интересы выше блага Франции, хотя именно сейчас Республика так нуждается в рабочих руках! Видно, придется решать эту проблему другими методами. Сначала направим на юг этих солдат, пусть потрудятся лет пять на благо Франции, а там видно будет…

Погрузившись в свои мысли, Сен-Жюст не заметил, что его секретарь о чем-то спорит с кучером.

- Нет, гражданин Дюбуа, этого я не могу.

- Поезжай.

- Ты же знаешь, что Первый гражданин не любит это место. Сколько раз езжу с ним, ни разу не проехал мимо, все в объезд, да кругами требует. Никак не могу, не проси.

- Если не поедем напрямик, наверняка опоздаем. Гражданин Сен-Жюст даже не заметит, обещаю. Ну, трогай!

- Но…

Кучер, смирившись, взмахнул кнутом, и экипаж тронулся с места. Человек, шедший навстречу, по виду - зажиточный крестьянин, оглянулся и посмотрел вслед. Простая черная, без украшений карета, а также трехцветные султаны из перьев на головах лошадей подсказали ему, что мимо проехал один из высших чинов Республики. Неприязненно поджав губы, прохожий пошел своей дорогой.

Ишь, спешит как… На праздник небось торопится…Ну а мне что с этого праздника… Ну мир, ну война… Все едино. Хлеб продавай по твердой цене. А она, как известно, не слишком высока. Только и выручаешь - протянуть до следующего урожая. (Тут, надо признать, гражданин несколько покривил душой. Судя по добротной одежде, крепким башмакам и цепочке от часов, свисавшей из кармана жилета, он отнюдь не бедствовал. По крайней мере, голод ему явно не грозил.). Вот кабы Николя вернулся… Так нет, ему 23, еще два года в армии служить… Мечтал когда-то землицы прикупить, сына женить, дом ему выстроить, внуков нянчить…И что вышло? Земли не купил, ту, что была, отобрали. Как вспомнишь день, когда пришли к нему землю мерить, так сердце и обрывается. 300 арпанов на нос, не больше. Он уж и туда ткнулся, и сюда, ничего не вышло. Закон не обойдешь. Пытался денег землемерам предложить, да они так на него посмотрели, не обрадовался. Нам, говорят, гражданин, своя голова дороже. А у Республики, как известно, с врагами разговор короткий. Не успеешь оглянуться, как будешь целоваться с гильотиной. Уж лучше быть бедным, но живым. Так и вымеряли, злыдни, все по-честному. Ни на пядь больше.

А сын-то, сын нынче как и не родной вроде. Даже вспоминать не хочется. Задурили ребенку голову, запутали. Как забрали мальчика в школу 13 лет назад, так с тех пор почти его и не видели. Редко приезжал. Все школа, да учеба, да полевые работы … Ну, хочешь пахать - можно и на отцовском поле потрудиться. А он: общественное благо, общественное благо… Где это видано, чтобы ребенка с семьей разлучать! А посмей только слово сказать против Республики - сразу на дыбы. И отец-то плох, и мать ничего не понимает. Когда Николя 16 исполнилось, в семье было обрадовались. А как кума Жюльена Комиссия искусств и ремесел в воспитатели выбрала, так вдвойне. Думали сына к нему пристроить. А что? Хорошо было придумано: и закон соблюли (не в семье мальчик обретается), и до родной деревни за 2 часа дойти можно. Куда там! Мальчик и слушать не стал, в город подался, на художника учиться. Вишь ли, та самая комиссия у него большой талант нашла. Не понимают, что один у нас талант - землю пахать. Да, нехорошо с сыном вышло. Чужая душа выросла, не поймешь. А норовистый, страсть. Как 8 лет назад пришли отчий дом под сельский клуб забирать, сын на сторону этих голодранцев переметнулся. Ему еще и 16 не исполнилось тогда. Нам, говорит, и флигеля будет достаточно. А дом-то дедов еще. Забрали, и даже пожаловаться некому. Не положено, и все. А флигель… Ну что, разместились кое-как, обустроились. Да ведь как-никак, шесть душ. Он сам, да жена, да теща, будь она неладна, да младшие дети… Тяжело вздохнув, гражданин продолжил свой путь.

Черная карета катила по улицам Парижа. Город, слывший когда-то центром роскоши и легкомыслия, в котором каждый день рождалась новые моды, а балы длились до самого рассвета, разительно изменился. Нынче горожане предпочитали удобную практичную одежду неярких расцветок. Высокие каблуки и пышные перья на шляпах, золотое шитье и кружева стали такой редкостью, что посмотреть на иностранных посланников, иногда появлявшихся в таком виде на публике, сбегались толпы народу. Впрочем, обычно даже иностранцы через пару недель пребывания в Республике меняли свой павлиний наряд на что-нибудь менее яркое. К сожалению, как правило, их жены не сразу мирились с таким положением вещей и сдавались не раньше, чем через два месяца. Ничего не поделаешь, дама, одетая в бархат или атлас, рисковала быть осыпанной не только насмешками, но и грязью.

Парижанки были в достаточной мере республиканками, чтобы отказаться от драгоценных тканей. «Дочь Республики горда. Она не носит шелка и золото, как продажные шлюхи аристократов. Ее украшает сама добродетель.» Впрочем, и купить такие товары стало негде. Лавочники не желали торговать себе в убыток, ведь все предметы роскоши Республика обложила такой пошлиной, что желающих их приобрести почти не находилось. Постепенно дорогие ткани и духи, изысканные яства, а также золотые украшения и драгоценные камни исчезли из торгового оборота. Правда, поговаривали, что кое-где в Пале-Эгалите все же можно найти алмазные серьги или, скажем, трюфели, но… Каких только слухов не ходит в большом городе. Нельзя сказать, что став республиканцами, французы забыли про моду. Но то была патриотическая мода. Сегодня популярны кокарды 10 сантиметров в диаметре, а завтра, глядишь, все носят не больше 4-х. Вчера все гонялись за чулками в бело-синюю полоску, а через день дочь требует сине-красные, и никак иначе. А как же обойтись без шляп а ля Монсо с желтым султаном из перьев, имитирующем львиную гриву? Этот генерал, ставший символом доблести и бесстрашия, был по сию пору необычайно популярно среди молодежи. Французская армия под его командованием действовала на Сицилии, умело сочетая военные победы с успешной пропагандой. Возможно, скоро к Республике будет присоединен еще один департамент.

Карета вдруг стала. Кучер чудом смог сдержать лошадей, когда какой-то человек бросился им чуть ли не под копыта. Впрочем, у него был вполне веский повод для такой спешки: придерживая руками сабли и шляпы, по узкой улице за ним гнались три солдата Национальной гвардии.

- В чем дело?! - Жак Дюбуа выскочил из кареты и набросился с вопросами на подбежавших солдат. - А если бы лошади понесли? Вы хоть понимаете, КТО здесь?

- Да вот, гражданин, - начал оправдываться капрал, - информация поступила в нашу секцию. Мол, этот Дютронк, тот, что сбежал, читает похабные книги. Ну мы, ясное дело, сначала вызвали его на собрание. Так не пришел. Вот мы и решили проверить, правда ли это. Сам знаешь, гражданин, с этим сейчас строго. Раз-два - и на общественные работы. А там уж ему, умнику, не до чтения будет. Вот, значит, приходим мы к нему, а он, видно, ждал, совесть, видать, нечиста была. Так мы стучим в дверь, а он - в окно и бежать. Ну, а мы - за ним. Раз бежит, значит, боится. Значит, верно люди сказали.

Сен-Жюст распахнул дверцу, ступил на подножку и спустился на землю. Капрал, увидев, его костюм, едва не позеленел от страха, сообразив наконец, что стал причиной остановки такого важного лица. Солдаты, пытавшиеся догнать беглеца, вернулись ни с чем и смущенно переминались с ноги на ногу. Рядом с ними уже начали собираться любопытные, тем более что день был праздничный. Сен-Жюст посмотрел поверх голов и… Он узнал это место. Когда-то, еще при старом режиме, здесь возвышалась церковь Сен-Жак-ля-Бушери, которую сравняли с землей лет 12 назад. А совсем недавно та же участь постигла и колокольню. Все верно, земля в столице дорога и новый приют для стариков, который планируется построить здесь, необходим городу как воздух.

И вдруг он как будто перенесся в далекое прошлое, снова увидел то, что было давно забыто, задвинуто в самые дальние уголки души. Снова тянулась к небу башня Сен-Жак с четырьмя статуями на вершине, возвышалась громада церкви, стоящей на пути в знаменитый Сантъяго-де-Компостело… И он опять слышал крики толпы.