Падение прекратилось так же внезапно и незаметно, как зажигаются в сумерках фонари.

Питер поднялся на ноги, постоял над неподвижным телом Филиппа, распростертым на заднем сиденье. Взгляд его рассеянно скользнул по стеклу. Белый туман сдуло, словно ветром — легкую занавеску. Но ветра за окном не было, а был осенний тихий и ласковый день. Свежо голубело высокое небо с редкими облаками. Их рыхлые, снежно-белые шапки искрились на солнце, словно покрытые инеем, и от этого день казался вдвое светлее и ярче. Неподалеку сквозь прибрежные желтокосые ивы взблескивала река. Резким толчком Питер поднял вверх до упора крышку вентиляционного люка. И словно из опрокинутой чаши, в щель полился живой солнечный свет, и запах полыни, и позднего клевера. Питер постоял еще в косых золотистых лучах, щурясь от солнечных зайчиков. Затем помрачневший взгляд его вновь обратился к Филиппу.

Татьяна колебалась недолго. Она знала наверняка, что Антуану сейчас никто не нужен, а Стену и Жоржу нужен опытный хирург. Нет, Максу — тоже, но ведь кто-то должен сначала расстегнуть ему фрак, чтобы легче дышалось, и развязать галстук, и посмотреть в карманах — она знала, что последнее время он почти не выходил без лекарств.

Карманы были пусты; в них явно уже посмотрели.

Таня расправила галстук, который, не замечая того, терзала в руках, и чистым концом принялась вытирать сочившуюся кровь. Сознание почти не участвовало в том, что делали руки. Иначе, боясь причинить боль, она не посмела бы прикоснуться к ране. В сознании, явственно отражаясь на лице, плавали мысли о том, что, кажется, все, приехали; что надо бы сделать перевязку и привести пострадавшего в чувство; что у Лилли должна быть аптечка, если только это не она сейчас у Питера; что Питера нельзя отвлекать, нужно самой встать и сходить за всем необходимым; а как встанешь, когда бледная с голубыми прожилками вен рука лежит у нее на ладони?

Татьяна пыталась нащупать пульс. Что она надеялась услышать? В моих ушах оглушительно гремел прибой собственной крови. А по ту сторону прибоя лязгали инструменты Питера и голос Апраксина запоздало и неуклюже уговаривал:

— Не надо, родная, не плачь, маленькая…

— Я не маленькая, — огрызнулась я, ладонью стирая слезы и вытирая мокрую ладонь о пиджак Феликса. — Я — метр семьдесят два!.. Куда это нас занесло?

Феликс отодвинул меня от приборной доски и погрузился в изучение таймера. Я же уставилась в окно, даже не пытаясь заглянуть через плечо Апраксина на ничего мне не говорившие цифры. Там, напротив нас, дремал большой плоский остров, укрытый низким туманом. Сквозь туман проступали синие силуэты построек. Это было все, что осталось от Парижа. Нет! С этого начинался Париж.

За нашими спинами возник слабый голос:

— Где мы?

— Не знаю, — ответил Лилли и бросил пистолеты, один за другим, на свое водительское кресло. Пистолеты глухо брякнулись друг о друга. Лилли шагнул навстречу Стэну, присел рядом с ним и принялся ощупывать его поврежденные ноги. Стэн прикусил губы и побледнел. И снова спросил:

— Мы во Франции?

— Не знаю, — терпеливо повторил Лилли.

— Во Франции, — уверенно заявил Феликс.

Во Франции, где еще не было Парижа. И парижан. А что было?

— Галлы, — ответил Феликс, сверившись с приборной панелью.

— Галлы, — повторила я тревожно. – Это сколько же времени?

Апраксин ответил тоном легкого недоумения:

— Начало шестого.

— Да нет, не то время! Вот это все — который век?

— Я и говорю: начало шестого, — нашелся Феликс. — Пятьсот двенадцатый год, десятое сентября.

Стэн не чувствовал боли, прислушиваясь и пытаясь дотянуться до окна. Лилли помог ему приподняться.

— Если начало шестого, то это уже не галлы, — подала голос Татьяна. — Это франки.

— Варвары? — уточнила я.

— Варвары.

— Те самые!

— Что значит “те самые”? — поинтересовался Феликс, перестав понимать. Я объяснила:

— Предки Бийо-Варенна!

— Вот прицепилась к человеку! — упрекнула меня Татьяна.

— Он первый начал!

— Не он.

— Но он же все равно варвар! – Я знала, что этот тезис Татьяна не станет опровергать.

Стэн, осознав, наконец, на что смотрит, выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Не может быть! — Дернулся ближе к окну и мотнул головой в сторону острова:

— Это – Ситэ. А где Нотр-Дам?

— Ты же слышал: это шестой век. Нотр-Дам остался в восемнадцатом. Его еще не построили. И враги ваши еще не родились.

— В шестом веке хватало своих неприятностей, - вздохнула Татьяна.

— Ну и что? – Возразила я. – Зато в нем не было ни флюгера Барера, ни злодея Карно, ни варвара Бийо-Варенна. Только их дикие предки… Дикие-дикие, такие как сам Бийо-Варенн!

У Стэна вырвался смешок, тут же сменившийся стоном. Лилли поторопился опустить его на импровизированное ложе.

— Лилли! — рявкнул Питер.

— Тридцать лет Лилли! — проворчал бывший гонщик. — Не ори на меня, пожалуйста. Я еще и не такое видал. У меня, может, у самого руки-ноги переломаны.

Он смотрел откровенно изучающим взглядом и вдруг сказал:

— Ты – Стэн, верно? А я — Джанлуиджи. Кое-кто называет меня — Джон-Лу. Но можно и Жан-Луи. Потерпи немного, Питер занят вашим товарищем.

— Разве Филипп не погиб? — вырвалось у Стэна.

Антуан встрепенулся и прислушался. Он стоял в самом центре, между ранеными друзьями и непонятными ему людьми, — невредимый, красивый и холодный, словно подснежник. Худо ли, хорошо ли, но он овладел собой, так что обычная надменность – и та вернулась к нему. Он все еще оставался воплощением неприступности, более чем древняя твердыня Куси. И, однако, твердыня дала трещину. Правой рукой Антуан сжимал откинутый подлокотник. И бесстрастность ему не давалась. Он стоял в скрещенных солнечных лучах, как в прицеле, и напряженная работа мысли сменой света и тени отражалась в лице.

— Питер — классный хирург, — коротко объяснил Лилли.

— Вот именно, хирург, — отозвался Питер, распрямляясь. – Хирург, а не волшебник. Что мог, я сделал… Яна, иди посиди с ним. — Я пробежала по проходу, естественно зацепилась за Антуана. Кресла поблизости от заднего диванчика все были заняты хирургическим арсеналом Питера. Я примостилась на ступеньке рядом с диванчиком и спрятала лицо в ладонях. — Мне нужны консультации. И прежде всего – связь. Феликс! Вызывай всех, кого сможешь найти. Лишним никто не будет... – Приборная панель под руками Феликса вновь ожила. — Лилли, как твой?

— Перелом бедра.

— Все?

— Похоже, еще ребра.

— Состояние угрожающее?

— Нет.

— Сам сможешь что-нибудь сделать?

— Дать обезболивающее.

— Давай. — Питер остановился возле Татьяны с окровавленным галстуком в руках. — И домой. Сразу же, как только я закончу… Ну, что тут?

— Раздроблена челюсть, — взяв себя в руки, коротко ответила Таня. — И пульс едва прощупывается.

— Хорошо. — Он осмотрелся и тут, словно впервые, увидел Антуана. Тот начинал кое-что соображать; это становилось опасным. Питер спросил, пресекая ненужные догадки: — Вы не боитесь крови, сэр?

У Антуана округлились глаза.

— Отлично. — Питер еще выше подвернул рукава. — Мне потребуется ассистент… Есть еще кто живой?

К общему удивлению, слабый, но отчетливый голос ответил:

— Я.

— Голос принадлежал Жоржу. Питер обернулся к нему:

— Как вы себя чувствуете?

В ответ Жорж подозрительно спросил:

— Вы врач?

— По необходимости, — успокоил его Питер и резким жестом пресек попытку подняться. – Не двигайтесь. Похоже, у вас небольшое сотрясение мозга. Полный покой — главное средство от этого. Через неделю вы будете на ногах, это я вам обещаю. А кстати, что у вас с ногами?

— Ревматизм, — Жорж улыбнулся. — Давняя история. И боюсь, что надолго.

— Это мы еще посмотрим, — возразил Питер. — Я займусь вами позже.

Что-то в его руках блеснуло и лязгнуло.

Я отвернулась и заткнула уши…

Если я не молилась все это время, глядя на Филиппа, то лишь потому, что не знала, как это делается. Я просто повторяла про себя, как заигранная пластинка: “Пожалуйста, пусть все будет хорошо, пожалуйста…” У него же сын… И жена, и собака… Наверное, в это же самое время на другом берегу пролива Ланселот и Гвиневера, держась за руки, говорили об Артуре, отсутствующем по делам королевства. И руки у них были горячи, а слова ровны и бесстрастны. И я вся холодела изнутри при мысли, что никогда не смогу отнять его, живого, у Элизы.

…Рядом со мной остановился человек. Кто это был — я поняла прежде чем подняла голову. Взгляд мой скользнул снизу вверх, отметив начищенные сапоги, жемчужно-серые кюлоты, фрак верблюжьего цвета, вызывающе белые жилет и галстук, возмутительно безупречную прическу. Питер, должно быть, отпустил помощника. Вместе со взглядом во мне поднималось раздражение и при виде темных шелковых локонов достигло предела. Мне отчаянно захотелось вцепиться ему в волосы или сорвать галстук, или оторвать с фрака хоть одну пуговицу. Но от его рук и одежды резко пахло неотложкой. Чем-то сердечным. Или обезболивающим… Антуан спросил:

— Он будет жить?

— Будет! — сказала я, не задумавшись. — Только замолчи. Постучи по дереву! Плюнь через левое плечо, немедленно!!! — И сама плюнула, не найдя поблизости деревяшки. И только тут удивилась тому, что свободно поняла французскую речь Антуана, а он, похоже, понял сказанное мною по-русски. Хотя чему удивляться-то? Мы же в автобусе!

Я поглядела на него дружелюбнее. Он был красив, но я простила ему даже это, когда он опустился на колени возле своего друга. Он хотел что-то сказать, но только облизнул губы.

Долго и молча он смотрел на Филиппа. В глазах — усталость и боль. Внезапно я поняла. Он, убедивший себя в том, что ему нечего терять, потерял больше других и знал это.

— Тони, — сказала я. Никакая сила не могла бы заставить меня назвать его сейчас Антуаном. — Знаешь, один хороший историк говорил о тебе, что человек, у которого были такие друзья… — в паузе я глянула на Филиппа, — … такой человек не мог быть дурным.

Антуан выпрямился. Он, по-видимому, намеревался потребовать отчет о проделанной работе и обсудить планы на будущее. Нашел время! У него за спиной Питер комкал в руках салфетку, вопросительно глядя на меня. Губы у меня сами собой растянулись в кровожадной улыбке. Хорошо, что Танька ее не видела! Боюсь, мы разругались бы без надежды на примирение. Но я только хотела избежать ненужных дискуссий. Дорога была каждая минута. Ну, и… так, наверное, лучше, чем срывать пуговицы или галстук.

Позже, во сне и наяву, мне много раз виделось одно и то же: рука Питера взлетает вверх и прижимает мятую салфетку к лицу Антуана…

4

Общий зал в “Соснах” днем обыкновенно полный света и воздуха, сейчас тонул в полумраке. Горели камин и свечи. Их огни, многократно умноженные, отражались в зеркалах, искрились в глазах и в граненых кубках и отбрасывали маленькие радуги. Тени скрадывали подлинные размеры зала и детали интерьера, создавая уют и не позволяя отвлекаться на мелочи. Взгляд прежде всего притягивался к большому столу в середине в окружении стульев с высокими спинками. Тяжелые кресла устроились перед камином по обе стороны лохматой искусственной шкуры. Диваны расположились вдоль стен и в простенках между окон. Широкие подоконники пропадали зря – на взгляд цветовода-любителя. Но… Мы редко собираемся все вместе, зато, когда это случается, подоконники и меха на полу оказываются очень кстати. А кое-кто предпочитает устраиваться там и при наличии свободных мест…

…Лилли затормозил у подъезда, едва не смяв лавочку у дверей. Сосны, окружавшие нашу избушку и давшие ей название, не пострадали, должно быть, чудом. Нас ждали – все, кто по воле случая оказался в это время в “Соснах”.

Раненых унесли. Я рухнула с подножки в объятия Гая и Эрика. Мы так давно не виделись! Те, кто имел хотя бы отдаленное отношение к ранам и раненым, давно были наверху, но вокруг оставалось достаточно лиц, светившихся радостью встречи. Жан, Поль, Шарль, Тони, два Артура из четырех… Я кинулась бы на шею всем сразу – если б могла!

Кто-то – по-моему, Поль – помог сойти Татьяне и проводил в дом.

Джон, рослый блондин, легко подхватил на руки Антуана и тоже поднялся с ним наверх. Татьяна, взявшись за перила, спросила с сомнением:

— Может, мне стоит побыть с ним? Когда он очнется…

Что бы Танькой ни двигало – это была дельная мысль. Но…

— Стоит. Но не тебе. Ни одной из нас. Пусть это будет его земляк… — Я отыскала взглядом худощавого верзилу с выразительной южной физиономией. — Тони! Будь так добр… — и зашептала ему на ухо.

Глаза южанина хитро блеснули. Он кивнул и взбежал на второй этаж, прыгая через ступеньку. Я сжала Танькину руку:

— Он сделает все как надо. Потом расскажет.

— А кто это?

— А ты не узнала? Это же…

По лестнице вниз обрушился Феликс, зацепился за Татьяну, улыбнулся (ей – чуть более церемонно, чем мне) и со словами – “Вы, кажется, незнакомы?” – увлек ее в кружок, возглавляемый графом Тулузским.

Минуту спустя до меня донесся Танькин голос, живо напомнивший мурлыканье кошки у блюдечка со сметаной:

— Я много слышала о вас, граф…

Антуан проснулся от ощущения, что на него смотрят. Голова болела. Вчерашнее помнилось плохо.

Помещение тонуло во мраке. Еле-еле светился зев камина с дотлевающими углями. По обе стороны мраморного портала темнели низкие кресла внушительных размеров, на одном – брошенный плед.

В окно размерами чуть не во всю стену таращилась огромная круглая серебряная луна. Антуан подошел ближе, отодвинул прозрачную занавеску. Открылся умопомрачительный вид: невероятно спокойная вода и на ней – почти неподвижная лунная дорожка. Антуан присел на подоконник, облитый серебряным светом, не отдавая себе отчета, что идеально вписывается в пейзаж.

Очарование разрушили звуки – бряцание и голоса. Взгляд упал вниз. По плитам прохаживались двое – в латах и при мечах. Память вернулась, как удар. Антуан непроизвольно вскинул руку к лицу жестом защиты.

Сзади мягкий, чуть насмешливый голос спросил:

— Вспомнил?

Антуан обернулся на голос.

Кресла у камина не были пусты, как ему показалось. Во всяком случае, одно из них – то, что ближе к двери. В нем уютным клубком свернулся человек – смуглолицый, темноволосый и глаза тоже темные, внимательные, с лукавинкой. Белую рубашку сомнительного фасона до поры укрывал плед, отброшенный теперь за ненадобностью. Человек в кресле учтиво поздоровался:

— Добрый вечер.

Антуан холодно возразил:

— Я тебя не знаю, гражданин.

— Я не гражданин. Я – королевский шут. По совместительству – противопожарная безопасность. – Шут перегнулся через подлокотник, извлек откуда-то кочергу и разворошил угли, превратив остывающий портал в огнедышащего монстра. – И я тебя не знаю. Ну и что? Между прочим, я – тоже Антуан. Можешь звать меня – Мишель, а то запутаемся.

— Не знаешь? А откуда тебе известно мое имя?

— Наслышан.

— Откуда ты?

— Я – твой земляк… хотя и не современник.

— Что ты здесь делаешь? Охраняешь меня?

— Отвечаю на твои вопросы. И ужинаю. – Мишель перегнулся через другой подлокотник и выкатил из тени не замеченный Антуаном сервировочный столик. – Присоединяйся… гражданин! – И указал на кресло напротив.

Антуан помедлил, пока не понял, что уговаривать его никто не будет. А потом присоединился: сел, куда было сказано, на краешек, как не родной. Кресло устало вздохнуло и затянуло непонятливого гостя поглубже и поудобнее. Шут подтолкнул столик, и высокий граненый кубок сам въехал в опущенную руку…

Немного расслабившись, Антуан прислушался к своим ощущениям. Он был достаточно знаком с действием снотворного, чтобы заподозрить то, что он знал — лауданум. Долго подозревать он не умел и потому спросил прямо:

— Чем меня вчера одурманили?

— Насколько мне известно, хлороформом. Старое, испытанное наукой средство. Надежное. И без последствий.

— Без последствий? – Голова еще кружилась. – А сам ты пробовал?

— Я – нет. К сожалению. Мои раны обрабатывали без наркоза. И профессионала под рукой не случилось. Там были другие… специалисты.

О чем это он? Спросить не поворачивался язык. Воспоминания собеседника определенно были не из приятных.

—А меня зачем?

— С этим – не ко мне. Полагаю, просто страховка. Потрясение могло оказаться слишком большим, а реакция — непредсказуемой. Доза была минимальная. С твоей стороны разумнее всего было бы ничего не заметить.

Антуан согласился с ним. Но не вслух. И только после второго кубка.

Некоторое время оба наслаждались трапезой, не отвлекаясь ни на что более, кроме огня, самозабвенно танцующего в камине. Но утолить голод оказалось легче, чем любопытство, и Антуан вернулся к вопросам:

— Если ты – не охранник, то кто же внизу?

— Кто еще внизу? – Изумление Мишеля было искренним.

— В броне и с мечами.

— Да мало ли там наших шатается?!. – Что там еще за меченосцы на мою голову?..

Мишель нехотя выбрался из кресла, распрямил худое гибкое тело и оказался неожиданно высоким. Выглянул в окно и сообщил:

— А сейчас там прогуливается влюбленная парочка – в черном и в золоте. Они, по-твоему, — тоже охрана?

(Правда, сам Мишель ни за что не поручился бы, но Антуану об этом знать вовсе не обязательно!)

Не поворачиваясь к собеседнику – так было проще – Антуан спросил:

— Зачем они вообще это сделали?

— Ты их спрашивал?

— Не успел.

Ну, так спроси.

Спросит – и все равно не будет знать, можно или нет верить ответу. Потому что ему не хватит воображения, чтобы счесть любовь или — похуже того — жалость достаточной причиной для вмешательства. Все наши поступки легко объяснялись личной прихотью, но с позиций римской гражданской доблести были совершенно недопустимы.

Шут отошел от окна, но садиться не стал, а остановился за спинкой кресла и долго смотрел в огонь поверх головы опального политического деятеля, а потом посоветовал:

— На твоем месте я задавал бы вопросы инициаторам и непосредственным исполнителям. Одевайся и спускайся вниз. Не бойся, мы не страшнее парижских обывателей! – И двинулся к двери.

Антуан подался вперед, чуть не расплескав вино.

— Подожди, гра…

Шут оглянулся от дверей и напомнил:

— Меня зовут Мишель.

Вернулся и присел на мягкий подлокотник. Кресло разочарованно скрипнуло.

— Я скажу тебе кое-что. Насчет доверия… Ты слыхал об Америке?… О Новом Свете? Так вот, один молодой американец утверждал, что верить нельзя никому. Кроме тех, кого вы очень любите. Или тех, кто очень любит вас.

— Это ты о себе?

— Нет. Но там, внизу, есть две идиотки…

(На самом деле Мишель выразился куда куртуазнее. Но подразумевал именно то, что я пишу. Ему воспитание не позволяет говорить прямо, что он думает о женщинах... А мне истина дороже.)

5

— Налево, — Мишель пропустил Антуана вперед. И запоздало поправился: — Хотя, в общем-то, все равно; здесь все пути ведут куда надо.

Снизу слышались гитарные аккорды и неразборчивые голоса. Затем задорный женский голос вполне отчетливо потребовал:

— Феликс, давай нашу пиратскую!

А другой протянул мечтательно:

— Жаль, главной пиратки не хватает…

Первый фыркнул:

— Точно! Светка и на площади не помешала бы. Нам не потребовались бы другие отвлекающие маневры, если бы она исполнила что-нибудь соло!

— Да мы бы ей и подтянули, — предвкушение в этих словах слегка пугало.

— Подпевайте мне, — предложил гитарист, проигрывая вступление.

Кто не пират, тот не моряк!.. – Прислушиваться к разговору не позволяло воспитание, но песня – другое дело. Антуан замер на лестничной площадке. Шут очень внимательно наблюдал за сменой на его лице выражений и красок. – На мачте реет черный флаг и скалит зубы омерзительная рожа!.. Готов к атаке экипаж, пора идти на абордаж… Даруй удачу нам в бою, Веселый Роджер! – Припев подхватили хором, и Мишель подтолкнул Антуана вниз – до конца пролета. – Нам королевский прокурор заочно вынес приговор, но в исполненье привести его не может!!! От нас была бы без ума вся королевская тюрьма… Даруй удачу нам в бою… — Антуан в задумчивости спустился еще на несколько ступенек. С новой позиции не был виден солист в глубине зала, зато в поле зрения попадала девица у камина. Длинная голубая юбка и белая блузка, перехваченная жестким широким поясом, не противоречили ни одной эпохе и очень шли к ее серым сияющим глазам, темным волосам и легкому румянцу. Ее обступили люди в карнавальных одеяниях. Девица азартно дирижировала импровизированным хором: Корма горит, снесен бушприт, и мостик вдребезги разбит, и парус клочьями висит, и шкура – тоже!.. И пуля – вбок, на волосок, и чуть обломком не в висок… Даруй удачу нам в бою, Веселый Роджер!

Мишель потом признавался: “Я честно предупредил его о двух ненормальных, но, боюсь, он решил, что мы тут все такие!”

Последние шаги дались труднее всего. Песня смолкла. Взгляды обратились к пришельцу. Сероглазая девушка у камина подалась вперед, но первым заговорил стоявший рядом с ней мужчина:

— Татьяна, это – твой друг?

И Антуан понял: слово “гражданин” здесь не то чтобы неуместно, просто он не сможет его выговорить.

И выяснение отношений показалось вдруг несвоевременным… и не самым важным.

Важнее всего было – понять. Антуана затягивал водоворот, и все силы уходили на то, чтобы удержаться на плаву. Имена – от привычных французскому уху и языку до таких, что не очень-то выговоришь; манеры – от спасительно церемонных до обескураживающе фамильярных; вопросы – от деликатных до занозистых; ответы – от элементарных (мог бы и сам догадаться!) до не желавших укладываться в голове; открытия – ожидаемые и совершенно неожиданные.

Он обратил внимание на полотно в человеческий рост – в проеме между окон – и подпись под ним.

— Тут написано: “Портрет Артура…”. Но.. здесь же никого нет?

— Конечно, нет, если он вон где, - Лилли указал за окно на темноволосого юнца в компании давешних латников и, видя, что недоумение собеседника только возросло, добавил:

— Автобус – не единственное средство.

— Видел. Еще зеркала, правильно? – Антуан оглянулся на черный провал с созвездием отраженных огней.

— Зеркала – это вчерашний день. Они неплохи для тех, кто привык с ними работать. А по мне, с ними слишком от многого зависишь. Но автобус иногда тоже не очень-то удобен. Есть способы проще. И надежнее.

— И ими можно свободно пользоваться? Кому угодно?

— Без подготовки – нельзя.

По лестнице неторопливо спустился Питер. Я вскинулась навстречу.

— Как Филипп?

Антуан отвернулся от картины. На самом деле ничего не могло быть важнее ответа на этот простой вопрос.

— Спит. Было тяжело. Теперь это все позади. Я там больше не нужен. Он уснул. И остальные – тоже. Все хорошо, не бойся!

Антуан заметно посветлел, Татьяна тоже расслабилась. А Эрик – будто только того и ждал – звякнул графином и позвал:

— Давайте – за них! Им это нужно.

— Нам нужнее, — я и не замечала, что меня трясет.

— Да уж, самое время!

Стаканы, до краев полные жидкого золота, сдвинулись с нежным хрустальным звоном. А пили в сосредоточенном молчании. И после еще долго молчали – каждый о своем. Паузу прервал Антуан:

— Это и есть будущее?

Возможно, он понял не все из того, что видел и слышал накануне, но манипуляции Феликса с таймером ему определенно запомнились. Итог всех наших размышлений на актуальную тему времени озвучил Эрик:

— А леший его знает! Может, и будущее: для тебя; для Поля – он твой современник; для Тони – он из шестнадцатого; для Питера…

— Я лично имею честь принадлежать к семнадцатому веку!

— Но остается масса неясностей… — Еще бы! Изумрудный город – в каком веке? Или Амбер? – Вот, например, мы – он кивнул на Татьяну и Лилли и махнул в сторону нас с Феликсом – ваше будущее…

— Далекое?

— Не очень, — успокоил его Джон-Лу. — Двадцатый век. Всего двести лет.

— …А, допустим, Тик – наше. В общем, большинством голосов мы постановили, что здесь у нас такое своеобразное настоящее – одно на всех. Понимаешь?

— Нет.

— Странно. Никто не понимает. А ведь так просто: Край Света граничит со всеми временами и пространствами. Только проявляется не во всех. Как если бы где-то его открыли – как Америку, – а где-то – еще нет…

Уже далеко заполночь Антуан вышел “проветрить голову”. Татьяна выскользнула следом за ним. Я подошла к окну и забралась с ногами на подоконник. Феликс играл что-то свое – без слов, вероятно, еще не родившихся. По ту сторону стекла маячил силуэт Антуана. Татьяна не высовывалась. Из плохо прикрытой двери тянуло сквозняком. Внезапно мелодия изменилась.

Антуан вдыхал свежий ночной воздух, пытаясь собраться с мыслями. За его спиной янтарно светились окна. В это время Феликс снова запел: Не тревожься! Ни к чему опасаться худа. Здесь не важно никому, кто ты и откуда, отчего погашен взор, что согнуло плечи... Ночь опустит бархат штор и засветит свечи. Ночь подарит забытье, передышку проча. Я же сонное питье приготовлю к ночи… Прислушиваться не стоило труда: песня сама вливалась в душу: Тяжела твоя стезя, и борьба напрасна, и назад уже нельзя, и вперед - опасно. Одиночкой на пути ты не первый брошен. Отхлебни - и не грусти! Думай о хорошем. Ныне день твой завершен, отдыхай до срока. Пусть тебе приснится сон о Стране Далекой… Что-то в них было, в этих личностях, несуразных, как маски венецианского карнавала. Что? – Да осуществленная мечта о свободе, равенстве и братстве, конечно. Для тех, кто готов ее принять… Там, росой с утра умыв сонные причалы, солнце падает в Залив Доброго Начала. Там, как кошка, горный кряж выгибает спину, сторожа песчаный пляж, пущу и долину. Там скалу теснит скала, там деревьям тесно. Там единственно для Зла не хватает места: с незапамятной поры нет ему причины там, где женщины мудры и добры мужчины… Только… почему их так мало?.. Обещанием тепла там весна согрета. Ненадежнее стекла тамошнее лето. Там звереют холода чуть не месяц кряду. Там не встретишь никогда пасмурного взгляда! Неужели потому что наш идеал никому на самом деле не нужен? Или потому, что он – куда более тяжкое бремя, чем нам представлялось? Или потому, что к нему нет легких путей, а есть лишь – долгие и тернистые? Неужели он – этот идеал – только для избранных? Для избранных – кем?!. Там обычаи просты, и на всю округу изначально только "ты" говорят друг другу. Там всегда друзья с тобой или писем куча. И вооружен любой там на всякий случай. И ни слова потому, даже ни намека, не известно никому о Стране Далекой… Почувствовав на себе чужой взгляд, Антуан обернулся и увидел девушку в белом и голубом. Она тоже слушала. Скоро полночь. Спать пора. Будет у порога дожидаться до утра дальняя дорога. Поздний путник не спугнет сон ее счастливый, в очаге огонь уснет, и вода в заливе. Спят картины на стене, на щеке - ресницы... Ты проснешься в той стране, что тебе приснится.

За весь вечер он так и не задал ни одного серьезного вопроса. Не выяснил ничего существенного. Почему бы не сделать это сейчас?

— Неужели через 200 лет нас еще будут помнить?

Таня убежденно ответила:

— Будут — и через двести, и через триста!

6

Не скажу, чтобы мы располагали неограниченными возможностями, но проныры-медики сделали все, что от них зависело, и результат не заставил себя ждать. Существенно расходясь друг с другом во взглядах на лечение, они на удивление единодушно рекомендовали пострадавшим полный покой и на первых порах ограничили посещения. Запрет игнорировали только Татьяна и Антуан – она на правах сестры милосердия, а он пользовался привилегиями ближайшего родственника.

Свободное время занимали книжки и разговоры, а чуть позже – прогулки по окрестностям.

Жорж, когда Питер предложил ему встать на ноги, проворчал:

— Кресло забыли.

— Не забыли, — возразил Питер. — Оно принадлежит Истории. Его место в музее. А вам оно больше не понадобится. Давайте руку, вставайте.

Не то чтобы Жорж сразу встал и пошел… но и прежней беспомощности тоже не было.

— Я же обещал, — просто сказал Питер, перебивая бессвязные восклицания.

Теснее всех с триумвиратом общались Татьяна и Питер – обменивались революционным опытом, надо полагать. Лилли со Стэном сблизили воспоминания об Италии. И все – даже самые одичавшие комитетчики – ощутили тепло домашнего очага. И потянулись к теплу. Те, кто знал, что такое быть дома, вспомнили об этом. Те, кто подозревал или слышал о доме, убедились, что он возможен – дом, оплот и опора любого человека, в том числе и политического деятеля. И оказалось, что нужно совсем немного, чтобы у самых закаленных, неприступных и каменных дрогнуло сердце. Голос сердца говорил все громче, и ему нельзя было противиться, и притворяться глухим тоже не имело смысла. Ветер перелистывал дни, как страницы волшебной сказки с картинками и разговорами и с непременно счастливым концом. Политику не то чтобы целенаправленно обходили, просто разговоры постоянно сползали в область воспоминаний, личных вкусов, пристрастий и привязанностей.

Совершенно неожиданно очень похожими оказались воспоминания детства… Над землей отеческих корней в небесах хозяйничает ветер. Днем они и выше, и синей всех других небес на белом свете… А внизу – лужи. С корабликами. И качели, и заборы и крыши сараев, и чердаки, с которых, кажется, можно рукой достать до неба, равно высокого и одинаково синего над Фреваном и Блеранкуром, Орсэ и Новосибирском, Аррасом и Архангельском… А ночами дразнит жадный взгляд небосвод в сияющей короне. Только…падать звезды не спешат на мои раскрытые ладони… Какие ладони? Сжатые кулаки! И зубы, стиснутые до хруста. И драки. И злые слезы. И злой смех. И книжки. И воздушные замки… Но зато в безоблачной дали и мечты растаяли, и цели. На дрова иллюзии пошли – ни души, сгорев, не обогрели... И первая примеренная маска… едва не сросшаяся с лицом. И вредные одноклассники. И друзья — казалось, что навсегда… И надежды тихо вознеслись едкой струйкой жертвенного дыма… А оказалось… Что вы! Я не жалуюсь на жизнь. Даже звездам, падающим мимо…

Раньше других поверил Стэн, почти сразу, возможно, не всем нам, а только Джону-Лу. Но ему он доверился безоглядно, слепо и целиком, так что эту веру не смогла поколебать осторожность его товарищей. Он поверил, потому что хотел жить так же искренне, как неделю назад рвался разделить участь брата, и он не был отравлен ядом взаимной подозрительности и ненависти, опаливших души членов правительственного комитета. Было такое впечатление, что Стэн шел впереди всех босыми ногами по стеклу. Стекло трещало, хрустели осколки, а он ни разу не задумался, куда ступить и ни разу не порезался.

Татьяну почти невозможно было застать одну. Тем сильнее я удивилась, обнаружив ее в пустом зале на подоконнике. Татьяна сосредоточенно пролистывала толстенный исторический том – мне показалось, будто я его узнаю. И еще мне подумалось, что я знаю, зачем она это делает.

— Откуда?

— Поль привез, — не отрываясь от монографии.

Я села рядом, задвинув подальше в угол ворох явно просмотренных газет; взяла одну из них (все были на французском) – просто чтобы занять руки, а сама следила за ее лицом. На нем все отражалось так ясно, что, когда она перевернула последнюю страницу, можно было бы и не спрашивать:

— Без изменений?

— Без изменений.

— Чего и следовало ожидать, — заметил, подходя, Питер.– История отвратительна, но, к сожалению, неотвратима.

— Но ведь они живы!..

— Это их личное дело. Там, во всяком случае, — он постучал по обложке, — их больше нет.

— Где нас нет?..

Компания – в полном составе – замерла в дверях. Они вошли следом за Питером и слышали каждое слово. Казалось бы – ничего нового. За прошедшие дни можно было бы свыкнуться с этой мыслью. И все же слова, произнесенные вслух, оглушили.

Антуан выхватил у Татьяны монографию, та показала, куда смотреть. Жорж тяжело опустился в кресло и попросил передать ему газеты. Филипп сел где стоял – вот когда пригодился меховой коврик! – и уставился в огонь. Стэн, словно защищаясь, сказал:

— Все правильно: нас нет там, потому что мы – тут…

— Нас там нет … – Антуан ткнул ему под нос книгу, – …со всеми подробностями.

— Невозможно, — пробормотал Макс. – Изменить историю – нереально…

Угу. Зато сфальсифицировать – нет проблем!

— Еще как возможно! – Разочаровала его Татьяна. – И уже было. Не вы первые. Думаю, вас кем-нибудь заменили. Технически это несложно – и с подробностями, и с очевидцами. Особенно учитывая масштабы происходящего.

Очевидцы… Я знаю одну, она семнадцать лет была уверена, что ее муж погиб… у нее на глазах… а он оказался жив.

Я окунулась в воспоминания, а Питер неосторожно предложил:

— Чтобы не осталось неясностей… почему бы вам не спросить прямо о том, что вас интересует?

Макс целился в будущее; его интересовали перспективы. Антуан полностью разделял устремления старшего друга, суть которых выражалась двумя словами: “Что дальше?”. Стэн увяз в настоящем. В его вопросе: “Мы что же, тут и останемся?” — явственно сквозила надежда. Но я заметила, как при этих словах Стэна изменился в лице Филипп. И только Жорж не спешил расставаться с темным и кровавым прошлым. Именно Жорж задал тот самый вопрос, которого мы все эти дни ожидали от Антуана:

— Зачем мы вам все-таки понадобились? Я не хочу всю оставшуюся жизнь гадать об этом! Скажите честно, зачем?!

У меня упало сердце. Я-то решила – мы это проехали… Ведь этого никто не знал, кроме нас с Танькой. И не должен был знать. Меня спас Антуан. Он поддержал Жоржа – и отвлек внимание от его вопроса:

— Кто вы такие? Мы были обречены. И тут появляетесь вы, стреляете, хватаете… и вот вы — хозяева положения, а мы — в вашей власти. Но кто вы? Вы говорите, что вы не враги. Но у обреченных не бывает друзей! Может быть, вы хотите нас как-то использовать? Что вы намерены сделать с нами? Кто вы?

Своей тирадой он разбудил во мне зверя. Но меня опередили.

— Хватаете?..– переспросил Феликс атакующим тоном. – Тебя, в частности, никто не хватал. Только тех, кто не мог самостоятельно передвигаться. Все, что мы намеревались с вами сделать, мы уже сделали – вытащили вас из… неприятностей. Или это не ты говорил о завистливых посредственностях, которые жаждут возвести гения на эшафот? Тебе что, в самом деле хотелось возвыситься над ними — на эшафоте? Невелико удовольствие, на мой взгляд! А твои слова я отнес бы на счет перенапряжения и нервного расстройства. Ты сказал, у проигравших не бывает друзей? Чушь! А что же они? — кивнул он на Филиппа и Стэна. — А ты сам?!

— Мы никого никогда и ни к чему не принуждали силой, — вмешался Мишель.

Из-под арки, ведущей на кухню, послышалось:

— Только не меня!.. – и придушенные смешки.

— Я говорил о разумных существах!.. – огрызнулся шут и жестко закончил:

— …А если вам кажется, что на вас давят, – а так оно и есть – то это не мы, а обстоятельства.

Лилли миролюбиво добавил:

— Мы — обычные люди. Просто мы знаем, что значит попасть в беду.

Многие из нас были на краю, и многих лишь с большим трудом удалось оттащить от края. Принять помощь не позволяла гордость, не позволяла даже признать, что ты в ней нуждаешься. Ему-то уж точно! Гордость, рожденная отвагой. А скорее — наоборот, скорее эта его отвага была рождена идиотским упрямством и гордостью.

— Гордость, — сказала я вроде бы про себя, но очень отчетливо, — почти всегда ходит рука об руку с глупостью.

Дорого бы я дала за возможность хотя бы раз в жизни оказаться такой же вот глупой, потому и злилась. Танька метнула в меня кинжальный взгляд. Но я, как щитом, закрылась тем соображением, что на этот раз всего лишь повторила Элизу.

— Я должен был проиграть, — тихо сказал Антуан. — И я знал, что мне делать.

Он оправдывался! Продолжать — в этом случае значило нападать на безоружного.

— Извини. — Он посмотрел недоуменно. — Я о тебе не подумала. Я вообще ни о ком не думала. Я не хотела, чтобы он умирал! — Я повернулась к Филиппу, обращаясь уже только к нему: — Вот за этим вы нам и потребовались. Все — из-за одного. Из-за тебя. Если бы не ты, мне бы, наверное, в голову не пришло бы вмешаться. С вами со всеми обошлись трусливо и подло, но хуже всего — с тобой!

Вот и спасай меня после этого! Все-таки вляпалась! И никто не заметил…

— Ради Республики… — в один голос начали было Макс и Антуан. Какое трогательное единодушие! Я перебила:

— Республика погибла вместе с вами! Вы ее бросили на растерзание варварам… вроде Бийо-Варенна!

Филипп, порывавшийся возразить, воспользовался минутой:

— Неправда! — протестующе воскликнул он. – Не ради Республики, а ради дружбы!

И тут я впервые по-настоящему увидела члена Конвента Филиппа Леба — и ясный открытый взгляд, и прикушенные губы, и румянец, вызванный волнением, и неистребимую жажду жизни. Господи! И это — член правительства!..

Я отвернулась в смятении и наткнулась на внимательный взгляд Жоржа.

Жорж не лез в перепалку. Он наблюдал и делал выводы, и получил ответ на свой вопрос еще прежде, чем я отступила перед несокрушимым доводом Филиппа. Похоже, он понял все – и то, что сорвалось у меня с языка, и то, о чем я умолчала. И с неожиданной деликатностью сменил тему:

— То, что нас нет, — какие это может иметь последствия?

Он спросил наугад или понимал, о чем спрашивает?

Мы все еще смотрели в глаза друг другу. Прекрасно понимал, просто искал подтверждения. Я подтвердила, на всякий случай переглянувшись с Татьяной:

— Ну, прежде всего те, что вы, вероятно, могли бы вернуться домой. Ведь если вас нет официально, то ничто не мешает вам вернуться в собственное время и жить спокойно и счастливо. Ни один нормальный человек, увидев вас после июльских событий, не поверит собственным глазам! – Я говорила, а Филипп смотрел на меня, как Мария – на Вестника. А мне бы хватило, если бы он хоть один раз глянул на меня так, как на свою Элизу… Господи! Если бы они еще умели жить спокойно! И счастливо…

Стэн почти умоляюще напомнил:

— А… связь?

Надо же, какая у них у всех хорошая память!

Связь? А как же! Мы и так уже связаны – теснее некуда, на мой взгляд. Мы в ответе за тех, кого выручили, разве нет? Что? Ах, средство связи… А вот оно, пожалуйста, — система ГЛЮК, самая последняя разработка (только что в голову пришла!). Принцип действия – активизация творческого воображения. Питание – чудом сохранившиеся иллюзии, безумные гипотезы и розовые мечты; короче – романтизм, дешево и безотказно. Гарантии пожизненные. Единственный недостаток – предохранители то и дело летят.

7

Граждане Сен-Поля оказались достаточно воспитанными людьми. Они не шарахались от нас, но старались обходить стороной, спокойно и с достоинством. А если и оглядывались, то не сразу же за спиной, а отойдя немного, чтобы не было слышно их опасливого шепота.

Я очень хорошо их понимала.

Десять человек в одинаковых длинных черных плащах имели вид мрачный и отпугивающий. Не только мы с Татьяной отличались от разодетых провинциалочек, но и наши мужчины на фоне светлых фраков выделялись подчеркнутой скромностью костюма. А опущенные в целях конспирации капюшоны были надвинуты на глаза, пожалуй, даже слишком красноречиво.

Мы стояли, собравшись в тесную кучу. Со стороны это было похоже на военный совет. Мы и впрямь выбрали позицию, с которой просматривалась вся набережная, чтобы не пропустить ни одного праздношатающегося гуляку.

Набережной в строгом смысле этого слова в Сен-Поле еще не было. Но был высокий берег и гуляющие по нему компании, парочки и одиночки.

Татьяна и Антуаном оберегали Макса. Питер незаметно поддерживал Жоржа, Огюстен опирался на руку Лилли, а Филиппу служил опорой Феликс Апраксин. Я держалась рядом с Филиппом, притворяясь, что он мне безразличен. И думала, что Апраксин, в отличие от Филиппа, знает, но ему, кажется, наплевать. А Филипп, если бы ему объяснить, что я о нем думаю, было бы ему наплевать или нет?

Все мы смотрели в разные стороны, подкарауливая одного человека, и изредка переговаривались. Только Феликс посматривал не по сторонам, а за Филиппом. Никто не мог предположить, что произойдет, когда они с Элизой увидят друг друга.

Элиза появилась не одна. Ее сопровождал незнакомый мужчина. Но Татьяна догадалась, кто он, а Филипп узнал брата. Апраксин, крепче сжав локоть Филиппа, спросил Татьяну:

— Плохо?

— Надеюсь, что нет, — ответила она осторожно и отпустила руку Макса.

Пара подходила к нам ближе и уже готовилась свернуть…

— Элиза! – Позвала Татьяна. — На два слова...

Вне автобуса по-французски я понимала только имена и то, что мне на ухо успевал переводить Лилли. Зато смотрела во все глаза. На всех. И на одного.

Я хорошо себя вела. Милый честный Филипп ничего не заподозрил. Мужчины — самые глупые существа на свете! И Элиза не поймет. Не должна!

— Элиза, вы могли бы выслушать меня и не упасть в обморок?

— Что?

— Если бы ваш муж был жив, был бы он в безопасности здесь, в Сен-Поле? Потому что иначе вам придется немедленно уехать. Элиза, его семья — на его стороне?

Она смотрела, не понимая. А кто бы на ее месте понял – так, сразу?!

— Если бы мой муж… что?

— Бабетт… — сказал подошедший Филипп, стаскивая капюшон. Голос у него дрожал, руки — тоже. А Элиза стояла с видом внезапно разбуженного ребенка.

— Жив, — повторила она без выражения.

Им нельзя было мешать. Но кругом был народ. И не все еще было сказано.

— Филипп все вам расскажет.— Татьяна повернулась к Филиппу. — Помни: только ей… Ладно, и Леоноре.

— Не понимаю, — сказала Элиза.

Я не выдержала, забыв, что меня тем более не поймут:

— Не важно. — У меня дрогнул голос. — Береги его. Пожалуйста. Прощай…

— Подождите. Постойте! — Женским чутьем она поняла главное: сейчас мы разойдемся и больше ничего не будет. Может быть, это было всего лишь любопытство, какая разница?

— Пойдемте к нам! Скажи им, Дезирэ!

— В самом деле. — Вряд ли он понимал больше Элизы, но держался хладнокровнее. Он ограничился рукопожатием, но радость его при виде брата была непритворна. — Так будет разумнее всего. Нам не помешают.

— К вам?

Я оглянулась на Татьяну. Она кивнула. Лилли сказал:

— Ненадолго. И окольным путем, что ли…

Эпилог

Замок стоял в скалах на берегу океана. Вообще-то это был просто дом, двухэтажный, обветшалый от времени, только с башнями. Он был сложен из тех же камней, на которых стоял. Казалось он вырастал прямо из них, и его стены, опираясь на скалы, почти что сливались с ними.

Он выглядел еще более одиноким и угрюмым, оттого что был необитаемым. Его старые владельцы сгинули, а прислуга разбежалась. Поговаривали, что в замке хозяйничают привидения. Местные жители к замку не приближались и не сразу обнаружили, что в доме живут.

А поселились в замке пятеро мужчин и две женщины. Та, что помоложе, по имени Элиза, оказалась бедной дальней родственницей и наследницей сгинувшего владельца.

Родство это было настолько дальнее, что в округе о нем уже и не помнили. Но все бумаги были в порядке, да и не нашлось никого, кто бы еще позарился на фамильную развалину.

Незавидное было наследство, что и говорить. Только ни Элиза, ни ее муж, ни его четверо братьев никогда так не говорили, они были довольны, что есть очаг с дымоходом, и причалы, и башни с флюгером, и что мужчины, как им и положено, пахнут морем и соленым ветром, а женщины — дымом, как все хозяйки на побережье.

От людских глаз приезжие не прятались; встреч не избегали, но и не напрашивались, держались особняком. К себе никого не приглашали, и сами никуда не выезжали, и в соседней деревеньке их тоже почти не видели.

А вот странностей с их приездом в замке не убавилось, скорее даже наоборот. Взять хоть флюгер. Не в пример Бареру, он всегда смотрел в одном и том же направлении, но очень редко туда, куда действительно дул ветер.

Обитатели замка объясняли это тем, что флюгер съела ржавчина.

На самом-то деле никакой это был не флюгер, а стереоскопическая антенна сверхдальней видеосвязи. Но в это все равно никто бы не поверил. А ржавчина была самая настоящая. Не настолько мы были тупы, чтобы не предусмотреть настоящую ржавчину. И автобус-призрак в Бретани близко не показывался, чтобы не привлекать внимания. Но зато у причала стояла всегда наготове старенькая, под стать замку, обшарпанная, но боевая яхточка класса “мираж”.