Советская историография якобинской диктатуры прошла большой и сложный путь развития. На этом пути имеются как определенные достижения, так и несомненные срывы и ошибки. Еще в 20-е и 30-е годы сформировались те основные направле­ния в изучении этой важной темы, которые прослеживаются и в современной советской исторической литературе, посвященной Великой французской революции.

Первое из этих направлений представлено трудами Н.П.Фрейберг и Я.В.Старосельского, которые стремились понять яко­бинскую диктатуру во всей ее сложности и противоречивости. Для второго направления, нашедшего свое наиболее яркое вы­ражение в известной статье Н.М.Лукина "Ленин и проблема якобинской диктатуры" (1934 г.), было характерно стремление к канонизации якобинской диктатуры, к затушевыванию ее внутренних противоречий.¹

Жизнь показала, что наибольших успехов в изучении пробле­мы якобинской диктатуры добились те советские историки, ко­торые стремились к ее более реалистическому пониманию. Н.П.Фрейберг и Я.В.Старосельский, которые хотя и допусти­ли ряд ошибок (особенно последний), сформулировали важные положения и выводы, оказавшие большое влияние на последую­щее развитие марксистской историографии Великой француз­ской революции. Фрейберг впервые в марксистской историче­ской литературе показала, что якобинская диктатура слагалась не только как орудие подавления жирондистско-роялистской контрреволюции, но и как орудие обуздания и подчинения бур­жуазии плебейского движения. Старосельский был первым историком-марксистом, который увидел в парижской секционной организации зачаток демократической диктатуры народа, а так­же поставил проблему двоевластия как существенной черты пе­риода якобинской диктатуры, чем в известной мере предвосхи­тил выводы, к которым в наше время пришел известный фран­цузский историк-марксист Альбер Собуль.² Наоборот, характер­ное для Н.М.Лукина и его последователей стремление подме­нить конкретный исторический анализ проблемы якобинской диктатуры цитатничеством нанесло серьезный ущерб научной разработке этой чрезвычайно сложной темы.³

В новейшей советской исторической литературе, посвященной проблеме якобинской диктатуры, тенденция к ее идеализации, к затушевыванию ее внутренних противоречий, сильнее всего ска­зывается в трудах ученика Н.М.Лукина, профессора А.3.Манфреда.

Наиболее известным произведением Манфреда по истории Великой французской революции является научно-популярный очерк "Великая французская буржуазная революция XVIII века", вышедший двумя изданиями (в 1950 и 1956 г.). Чтобы правильно оценить эту работу, нужно учитывать, что она не ос­нована на глубоком изучении источников. Автор ставил перед собой чисто популяризаторские задачи. Он очень бегло касается фактической стороны событий, концентрируя внимание на вы­работке общей схемы расстановки классовых сил в революции. Естественно, что, благодаря этому, многие его положения оста­ются чисто декларативными и не получают должного фактиче­ского обоснования.

Манфред, как и Лукин, приводит в подтверждение своей оценки якобинской диктатуры немало произвольно толкуемых цитат из произведений классиков марксизма-ленинизма. Но он, как и Лукин, не проанализировал взгляды Маркса, Энгельса и Ленина на якобинцев и якобинскую диктатуру действительно исторически, т.е. в их развитии и в их связи с состоянием со­временной им исторической науки. Манфред оказался не в со­стоянии отделить принципиальные теоретические положения, ко­торые великие основоположники марксизма-ленинизма сформу­лировали по коренным проблемам истории Великой француз­ской революции и которые являются прочной методологической основой для конкретно-исторических исследований, от тех их оценок и характеристик, которые были обусловлены лишь опре­деленным уровнем изучения фактической истории этой рево­люции. ⁴

Одним из важнейших завоеваний современной марксистской научной мысли в области изучения истории Великой француз­ской революции является то, что она проводит четкое различие между "якобинцами" и "санкюлотами", понимая под первыми представителей революционной буржуазии, а под вторыми — предпролетариат и низшие слои мелкой ремесленной буржуазии. "Существовало социальное противоречие между якобинцами, вышедшими почти исключительно из рядов буржуазии — мел­кой, средней и даже крупной, с одной стороны, и санкюлотами, с другой", — пишет Собуль, подчеркивая одновременно, что под санкюлотами надо понимать не только поденщиков и подмас­терьев, но и ремесленных мастеров, мелких лавочников и дру­гие мелкособственнические элементы.⁵

По современным представлениям, самым передовым общест­венно-политическим движением эпохи Великой французской ре­волюции являлось санкюлотское движение, прежде всего и глав­ным образом санкюлотское движение в Париже, опиравшееся на секции как на зачаточные органы народной власти и создавшее разветвленную сеть народных обществ, которые сплачивали и просвещали парижскую бедноту. Санкюлоты и якобинцы сов­местно боролись против роялистско-жирондистской контррево­люции, но и те, и другие имели свою собственную социально-экономическую и политическую программу, причем программа санкюлотов являлась более передовой и более отвечала интере­сам дальнейшего развития и углубления буржуазно-демократи­ческой революции, чем программа якобинцев. Манфред не разделяет этих положений. Не только в своих ранних произведениях, но и в своих статьях последних лет он отстаивает ту точку зрения, что именно якобинцы являлись "са­мой передовой партией" эпохи Великой французской револю­ции,⁶ причем доказывает, что якобинцы представляли собой не партию революционной буржуазии и вообще не партию какого-либо одного класса, а — как он писал во вступительной статье к недавно изданным у нас избранным произведениям Робес­пьера — "партию блока демократической (средней и низшей) буржуазии, крестьянства и плебейства".⁷

Затушевывая буржуазную природу якобинства, Манфред особенно идеализирует Робеспьера и робеспьеристов. Если в своем очерке истории Великой французской революции Ман­фред называл Робеспьера "хотя и самым передовым, но бур­жуазным революционером, со всей присущей буржуазному по­литическому деятелю ограниченностью и двойственностью",⁸ то во вступительной статье к избранным произведениям Робеспье­ра объявляется ошибочной любая попытка искать для Робес­пьера внутри классово разнородного якобинского блока какой-либо социальный эквивалент. "Робеспьер представлял и защи­щал интересы французского народа, творившего революцию, — пишет он. — Сказать так о нем будет вполне достаточно".⁹ А в одной из своих статей о Робеспьере Манфред прямо утверждает, что робеспьеристов нужно рассматривать в качестве... идей­ных предшественников бабувизма (т.е. коммунизма). "Пред­ставляется, однако, бесспорным, — отмечает он, — считать в чис­ле идейных предшественников Бабефа и Робеспьера и вообще якобинцев робеспьеристского направления".¹⁰

Разумеется, эти положения свидетельствуют лишь о крайней идеализации Робеспьера Манфредом. Они противоречат всему тому, что мы знаем о взглядах Робеспьера, который толковал равенство в чисто буржуазном духе, т.е. понимал под равенст­вом только политическое равенство, а отнюдь не равенство имуществ, о чем мечтали санкюлоты. "Санкюлоты, — говорил он в мае 1793 г., — неизменно руководствуясь любовью к человече­ству, последовательно придерживались истинных принципов об­щественного порядка; они никогда не претендовали на имуще­ственное равенство, а на равенство прав и счастья".¹¹

Неправомерным следует признать и применение к Робеспьеру термина "революционный демократ",¹² который совершенно не выражает специфических черт Робеспьера, как половинчатого мелкобуржуазного революционера, занимавшего промежуточное положение между санкюлотами и крупной буржуазией, но в конце концов выступившего против санкюлотов. Не соответст­вует историческим фактам и отстаиваемое Манфредом положе­ние о том, что якобинская диктатура представляла собой рево­люционно-демократическую диктатуру, наиболее характерной чертой которой являлось то, что "строго централизованная власть сверху сочеталась с широкой народной инициативой снизу".¹³

Н.М.Лукин еще в 30-е годы ссылался на сочетание строгой централизации якобинской государственной машины с народной инициативой снизу как на доказательство революционно-демо­кратического характера якобинской диктатуры.¹⁴ Манфред сле­дует Лукину не только в общей оценке якобинской диктатуры, ко и в его способе аргументации. Однако Манфред, как и Лу­кин, уклоняется от ответа на вопрос о том, сочеталась ли у якобинцев политика насильственного подавления роялистско-жирондистской контрреволюции с осуществлением самой широкой демократии для народа, что является главной особенностью революционно-демократической диктатуры. Между тем широко известны факты об ограничении якобинской диктатурой демокра­тических прав народа в секциях, о стеснениях деятельности на­родных обществ, о преследованиях и казнях подлинных руково­дителей беднейших слоев народа и другие, которые неоспоримо свидетельствуют о том, что такого сочетания у якобинцев не было.

Манфред не понял, что в Великой французской революции действительно сложились зачатки революционно-демократиче­ской диктатуры беднейших слоев народа, но сложились не на базе Конвента и его комитетов, а в парижских секциях, и что эти зачатки были подавлены именно якобинской диктатурой, представлявшей собой специфическую форму диктатуры револю­ционной буржуазии. Необоснованным является утверждение Манфреда, что в известных докладах Робеспьера "О принципах революционного правительства" (25 декабря 1793 г.) и "О прин­ципах политической морали" (5 февраля 1794 г.) сформулирова­на теория революционно-демократической диктатуры.¹⁵ Всякий, кто прочтет эти доклады, убедится, что Робеспьер отстаивал в них необходимость террористической буржуазной диктатуры, ис­ключающей всякую демократию, в том числе и демократию для народа, и направленной как против роялистско-жирондистской контрреволюции, так и против "ультрареволюционеров", т.е. против санкюлотского движения.

Зачатки теории революционно-демократической диктатуры народа можно встретить лишь у Варле и других "бешеных", ко­торые последовательно отстаивали принципы "прямой демокра­тии", сложившейся в парижских секциях и представлявшей со­бой зародышевую форму подобного рода диктатуры.

Тенденция к более реалистическому пониманию якобинской диктатуры проявилась в последних работах нашего выдающего­ся исследователя истории "бешеных", ныне покойного Я.М.Захера. В своей книге "Движение “бешеных" (1961 г.), в которой дан наиболее полный в нашей литературе анализ социально-эко­номических и политических взглядов Жака Ру и его единомыш­ленников, ярко обрисована их роль в революции, Захер под­черкивает двойственный и противоречивый характер якобинской диктатуры. "Это была система революционной диктатуры, — пишет он, — которая позволила якобинцам... привести к победе революцию... Однако буржуазная ограниченность как объектив­ных задач французской революции, так и самих якобинцев, не­минуемо придавала двойственный характер применению того могучего оружия, которое плебейские массы вложили в руки якобинцев".¹⁶ Захер утверждает, что якобинцы "выражали интересы и осуществляли волю класса вполне сложившегося, со­зревшего для того, чтобы установить свое господство",¹⁷ т.е. буржуазии, и что якобинская диктатура являлась не чем иным, как "революционной организацией буржуазии",¹⁸ направлявшей свои удары как против роялистско-жирондистской контрреволю­ции, так и против плебейской оппозиции. "Известно, что якобин­цы, — отмечал он, — нанося основной удар по контрреволюцио­нерам из среды дворянства и жирондистской крупной буржуа­зии, вместе с тем, хотя и в несравненно меньшей степени, били и по плебейским массам и их руководителям — "бешеным".¹⁹

Осознав двойственный, противоречивый характер якобинской диктатуры, которая, опираясь на народные массы и используя их поддержку, энергично громила феодальную контрреволюцию, но в то же время ограничивала права народа в секциях и пре­следовала "бешеных" и "эбертистов", т.е. разрушала свою на­родную основу, Захер приходит к выводу, что Жак Ру и его то­варищи не имели иного выхода, как подвергнуть критике непра­вильные методы осуществления революционной диктатуры и революционного террора якобинцами. "Жак Ру, бывший в свое время одним из виднейших сторонников борьбы с контрреволю­цией методами революционной диктатуры и массового терро­ра, — писал он, — протестует ... вовсе не против этих методов, как таковых, а лишь против применения их к тем плебейским массам, интересы которых он так энергично защищал. Это озна­чает, что Жак Ру в своей деятельности остается целиком верен себе и перемена его тактики объясняется не изменением его взглядов, а лишь переменой в обстановке, связанной с оконча­тельным переходом якобинцев в решительное наступление про­тив "бешеных".²⁰

Однако позиции Захера свойственна известная непоследова­тельность. Осознав, что главная особенность якобинской дикта­туры заключалась в том. что это была диктатура революцион­ной буржуазии, направленная как на разгром роялистско-жи­рондистской контрреволюции, так и на подавление плебейского движения, и что эта диктатура применяла методы буржуазного терроризма как по отношению к своим противникам справа, так и по отношению к своим противникам слева, Захер тем не менее продолжал применять по отношению к ней термин "революцион­но-демократическая диктатура" и... осуждать "глубоко оши­бочный и противоречивший интересам революции путь оппози­ции системе революционно-демократической якобинской дикта­туры",²¹ на который встали "бешеные" и "эбертисты".

Захер не понял также подлинного существа и исторической роли "санкюлотской демократии", сложившейся в парижских секциях. Он утверждал, что идея "прямой демократии", родив­шаяся в парижских секциях и провозглашавшая право народа не только избирать депутатов и всех должностных лиц, но и строго контролировать их деятельность, давать им наказы, тре­бовать с них отчета и отзывать их, если они теряют доверие из­бирателей, "не только утопическая, но и прямо враждебная ин­тересам революции в условиях того времени".²² Захер обосно­вывал эту глубоко ошибочную оценку тем, что "в условиях обо­стренной внешней и гражданской войны осуществление такой "прямой демократии", прямо противоречащей идее революцион­ной диктатуры, могло только нанести революции непоправимый удар, обезоружив ее перед лицом вооруженного до зубов врага".²³ Захер не понял, что "прямая демократия" парижских сек­ций, которую так прекрасно описал Собуль, не только не проти­воречила идее революционной диктатуры, но представляла со­бой зародыш самой высшей формы революционной диктатуры, которая только могла возникнуть во Франции в конце XVIII в., — зародыш революционно-демократической диктатуры "низов", т.е. беднейших слоев мелкой буржуазии и предпролетарских элементов. Захер не понял, что революцию обезоруживало от­нюдь не стремление "бешеных" и других руководителей санкю-лотского движения упрочить строй "прямой демократии", отнюдь не их критика крайностей якобинского терроризма, а то простое обстоятельство, что якобинская буржуазия подавляла эту под­линно народную демократию, казнила и преследовала вожаков плебейства.

Непоследовательность и ошибки Захера в оценке различных органов "революционного правления", сложившегося в 1793—1794 гг. во Франции, и тактики санкюлотских вожаков являются ярким свидетельством того, какое пагубное влияние оказывала на конкретно-историческое исследование надуманная формула Лукина—Манфреда о якобинской диктатуре как "революционно-демократической диктатуре".

Сложность и противоречивость якобинской диктатуры и ее методов управления с большой силой подчеркнуты в изданной в 1966 г. книге Ю.Ф.Карякина и Е.Г.Плимак "Запретная мысль обретает свободу. 175 лет борьбы вокруг идейного на­следия Радищева".²⁴ Авторы этой интересной книги по-новому истолковывают "Песнь историческую", принадлежащую перу русского революционного просветителя и современника Великой французской революции А.Н.Радищева. Карякин и Плимак доказывают (и, как нам представляется, весьма убедительно), что на страницах этой "античной" поэмы Радищева отражается не современная ему русская действительность, как думали мно­гие литературоведы, а режим сложившейся во Франции якобин­ской диктатуры с его действительно кричащими противоречиями. Карякин и Плимак не оставляют сомнения в том, что радищев­ские обличения произвола и тирании Суллы, Калигулы и других римских диктаторов... метят в Робеспьера, являются фактиче­ски обличениями крайностей якобинского терроризма.

Когда историки школы Лукина—Манфреда сталкиваются с тем, что такие настоящие друзья французской революции, как, например, Радищев или Томас Пейн, упрекают Робеспьера и якобинское правительство в произволе и беззаконии, в неоправ­данных арестах и казнях, в создании атмосферы всеобщей подо­зрительности и страха, в нарушении демократических прав и прочее, то они ограничиваются обычно ссылкой на то, что эти люди "не поняли исторически прогрессивного характера якобин­ской диктатуры" и "не осознали необходимости революционного террора". Карякин и Плимак считают, что ставить вопрос так — значит до чрезвычайности упрощать проблему. Конечно, когда Радищев обличал Робеспьера как "Калигулу", то это объясня­лось также и тем, что выдающийся русский мыслитель не осознал необходимости предельной концентрации революцион­ной власти и отбрасывания формально юридических норм для успешной борьбы с контрреволюцией. И в этом смысле (и толь­ко в этом смысле) взгляды Радищева являлись ограниченными по сравнению с взглядами Робеспьера и других теоретиков якобинизма, которые понимали необходимость революционной дик­татуры. Однако Карякин и Плимак справедливо напоминают, что и Маркс и Энгельс, которых отнюдь нельзя упрекнуть в том, что они не осознали исторически прогрессивного характера якобинской диктатуры, резко критиковали многие отрицатель­ные черты государственной практики якобинизма и, в частности, явное злоупотребление якобинцев террором.²⁵ Карякин и Пли­мак приходят к выводу, что нельзя усматривать в осуждении якобинского терроризма многими радикальными мыслителями XVIII в., а впоследствии и утопическими социалистами XIX в., только ошибку и ограниченность. Радищев или Томас Пейн при свойственной им известной ограниченности верно подмечали от­дельные отрицательные черты якобинской системы государст­венного управления, против идеализации которой Карякин и Плимак решительно предостерегают. "Суммируя государствен­ный опыт якобинизма, — пишут они, — можно утверждать: если Франция конца XVIII в. пошла дорогой от демократической рес­публики 1793 г. к бонапартистской военной диктатуре 1799 г., то определенные предпосылки для этого создавала политика мелко­буржуазных революционеров, включавшая в себя, особенно на ее заключительных этапах, преследование и ущемление демо­кратических институтов, которые обеспечивали в разгар револю­ции могучее воздействие на общественную эволюцию плебейских масс... Попытки опираться на государственный террористиче­ский аппарат, а не на плебейские массовые организации, стрем­ление с помощью террора сохранять равновесие в условиях по­ляризации классовых сил вели к быстрому отрыву революцион­ной государственной организации от масс, размывали фунда­мент под величественным зданием якобинского "деспотизма сво­боды". В последние месяцы диктатуры террористическая маши­на мелкобуржуазных революционеров приобретает все большую автономность, самодовлеющий ход".²⁶

Историки давно уже обратили внимание на тот факт, что Жак Ру и другие руководители парижского плебейства эпохи революции резко обличали крайности якобинского террора и требовали предоставления народу демократических прав, гаран­тированных ему конституцией 1793 г. Однако историки школы Лукина—Манфреда расценивали этот факт как доказательство "ограниченности" самого Жака Ру, который якобы "не осознал" необходимости революционной диктатуры. Карякин и Плимак решительно рвут с этой точкой зрения. Они подчеркивают, что отрицательное отношение Жака Ру к якобинским методам осу­ществления революционной диктатуры и революционного террора является одним из наиболее ярких доказательств ограничен­ности самих якобинцев, которые "так и не смогли разрешить одно из главных противоречий глубинной социальной револю­ции, приведшей в движение массы, — противоречие между демо­кратией и централизацией, не смогли, хотя и пытались, обеспе­чить вовлечение плебейских масс в управление революционным государством".²⁷

Карякина и Плимак можно упрекнуть в непонимании некото­рых сторон проблемы "революционного правления" эпохи Вели­кой французской революции. Справедливо отвергая представле­ние школы Лукина—Манфреда о якобинской диктатуре как о своего рода образце революционно-демократической государ­ственности, Карякин и Плимак не заинтересовались вопросом о том, какова же была историческая роль Коммуны и секций Парижа, в которых современная марксистская историография видит зачаток иных, более передовых форм власти, чем бур­жуазная диктатура якобинцев. Нельзя согласиться и с оценкой якобинцев как мелкобуржуазных революционеров, которую дают авторы. По современным представлениям, большинство якобинцев, т.е. членов Якобинского клуба и связанной с ним группировки монтаньяров в Конвенте, выражали интересы сред­ней и отчасти даже крупной буржуазии. Но стремление этих авторов показать глубокую противоречивость якобинской дик­татуры, их призыв отказаться от штампа и оценивать эту фор­му революционной власти с действительно конкретно-историче­ских позиций заслуживают полного одобрения и поддержки.

В 1966 г. автор настоящей статьи опубликовал историогра­фический очерк, посвященный изучению проблемы якобинской диктатуры в марксистской исторической литературе.²⁸ В очерке проанализированы взгляды Маркса, Энгельса и Ленина на якобинцев и якобинскую диктатуру, причем эти взгляды рассмотрены исторически, т.е. в их развитии и в их связи с состоянием современной им исторической науки. В очерке характеризуются также основные направления в изучении проблемы якобинской диктатуры в советской историографии 20-х и 30-х годов и в со­временной советской и зарубежной марксистской историогра­фии. Особое внимание в очерке уделяется опубликованной в 1958 г. книге современного французского историка-марксиста Альбера Собуля "Парижские санкюлоты во II году", которая оценивается как крупнейший в новейшей историографии труд по истории взаимоотношений между якобинским правительст­вом и народными массами. В отличие от Манфреда, который склонен упрекать Собуля чуть ли не в отходе от марксизма-ле­нинизма,²⁹ автор показывает, что Собуль продолжает и разви­вает положения, которые давно уже были сформулированы в со­ветской исторической литературе, и вместе с тем обогащает марксистскую историографию якобинской диктатуры новыми по­ложениями и выводами, игнорировать которые значит отстать от развития науки, отстать от жизни. Автор считает правильны­ми взгляды Собуля относительно классовой сущности якобин­цев и санкюлотов, относительно "прямей демократии" париж­ских секций и особенно относительно наличия элементов двое­властия в системе "революционного правления", сложившегося во Франции в 1793—1794 гг.

Советские историки вносили и вносят свой посильный вклад в изучение такой сложной проблемы истории Великой француз­ской революции, как проблема якобинской диктатуры.

В дискуссии принимали участие Альберт Захарович Манфред, Виктор Моисеевич Далин, Алексей Владимирович Ефимов, Лев Семенович Гордон (Саранск), Татьяна Григорьевна Солтановская (Киев), Сергей Львович Сытин (Ульяновск), Анатолий Васильевич Адо, Александр Владимирович Гордон, Анатолий Морицевич Миркинд (Кишинев).

Вступительное слово А.3.Манфреда

Институт всеобщей истории АН СССР поручил сектору истории Франции провести совещание специалистов по истории Франции, преимущественно по истории Французской революции, чтобы обсудить некоторые вопросы, могущие иметь общий интерес.

Как известно, проблемы истории Французской революции продолжают привлекать внимание научной общественности, и каждый, кто следит за этой темой, может заметить, что внимание сосредоточено главным образом на проблемах якобинской диктатуры. Наиболее значительные работы по этой теме появились за последние 10-15 лет. Это исследования по Французской революции, относящиеся к эпохе якобинской диктатуры: известная работа Собуля, двухтомник и последняя книга Кобба, книги Вальтера Маркова и др. Ряд работ за эти годы появился и у нас: В.М.Далина о Бабефе, А.В.Адо - по широкому кругу аграрных проблем; А.Р.Иоаннисяна о коммунистических идеях, а также работы С.Л.Гордона, А.В.Гордона, Т.Г.Солтановской, Г.С.Кучеренко, Левандовского и др. Словом, к этим проблемам проявляется интерес в нашей стране, и это, вероятно, имеет свое основание.

Вместе с тем было бы неправильно игнорировать тот факт, что в последнее время отчетливо обозначилась и критическая волна, направленная против якобинской диктатуры. Чтобы не быть голословным, напомню работы, которые, вероятно, всем известны. Это содержащая развернутую критику системы якобинизма книга Талмона "Происхождение тоталитарной демократии", переведенная на ряд языков и получившая широкую прессу в западном мире; работа Фюре и Рише, посвященная в целом Французской революции, но острием направленная против якобинской диктатуры; переиздание книги Даниэля Герена, который ведет атаку в том же направлении с псевдолевых позиций. Все это показывает, что изучение якобинской власти приобретает сейчас значительный общественный интерес.

Накануне XIII Международного конгресса историков было признано целесообразным и полезным обменяться мнениями нам, специалистам в этой области, обсудить круг вопросов, которые могут вызывать разные суждения. Речь идет не о том, чтобы установить "обязательные законы единомыслия", - еще Салтыков-Щедрин иронизировал на эту тему. Речь идет о том, чтобы в какой-то мере изучить и, если возможно, сблизить позиции, добиться консолидации в выработке общих принципов. Это тем более важно, что появились некоторые работы, в которых высказывались точки зрения, представляющиеся другим историкам спорными. Пришла пора в этом разобраться.

В этом нужно разобраться еще и потому, что существует большая аудитория студентов, преподавателей, которые живо воспринимают все эти вопросы и которые в какой-то степени могут себя чувствовать дезориентированными.

Прошу правильно понять: речь идет не о каком-то декрете или обязательном постановлении. Полагаю, что для всех это совершенно очевидно. Речь идет о том, чтобы здесь, в своей среде историков, путем товарищеского обмена мнениями выявить и сопоставить точки зрения по тем вопросам, которые представляются спорными или нерешенными, задуматься над теми вопросами, которые требуют дальнейшего исследования, обратить внимание на то, на чем должны быть сосредоточены наши усилия.

Доклад В.М.Далина¹

Изучение истории Великой французской революции не занимает сейчас в мировой исторической науке того места, которое оно занимало в XIX в., когда, например, Жюль Валлес считал, что Конвент является кульминационным пунктом всей всемирной истории. Тем не менее и сейчас Французская революция является, по определению одного историка революции, "стратегическим пунктом всей новой истории". Научное изучение революции в XX в. продвинулось далеко вперед, особенно ее социальной истории. Еще в 1901 г. Альфонс Олар, корифей историографии прошлого века, счел возможным издать чисто "Политическую историю Французской революции". Но уже в 1901 -1904 гг. Жорес - этот, по словам Лабрусса, "первый социальный историк революции", - издал свой четырехтомный труд, направивший изучение истории революции по новым путям. В конце XIX и начале XX в. появились работы Кареева, Лучицкого, Тарле. В 1924 г. была опубликована блестящая монография Ж.Лефевра "Крестьяне департамента Севера", в 1928 г. - лучшая работа А.Матьеза "Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора", а в 1932 г. - новая книга Лефевра "Аграрный вопрос в эпоху террора". В те же годы социальными вопросами революции глубоко занялись советские историки, в том числе Н.М.Лукин, Я.М.Захер, Г.С.Фридлянд и др. В 30-х годах появились две значительные монографии Э.Лабрусса - о движении цен и о кризисе сельского хозяйства накануне революции. В 50-х годах появляется капитальный труд А.Собуля о парижских санкюлотах. Достаточно перечислить только эти важнейшие исследования, чтобы убедиться, как далеко вперед ушло изучение социальной истории революции. В этом, бесспорно, сказалось сильнейшее и благотворное влияние марксизма. "До конца 30-х годов, - признавал такой убежденный буржуазный историк, как Альфред Коббен, - все серьезные историки революции испытывали влияние марксизма, даже если они не следовали строго марксистской интерпретации"². Однако идейные бои вокруг основных проблем революции далеко не утратили своей остроты.

В доказательство достаточно указать на некоторые концепции, получившие сейчас значительное распространение в англо-американской историографии. Тот же Альфред Коббен - автор известной статьи "Французская революция как миф", вызвавшей резкие возражения Ж.Лефевра, - в своих книгах, в том числе и в изданном посмертно сборнике "Аспекты Французской революции", отстаивал то положение, что Французская революция вовсе не была буржуазной революцией, что к этому времени феодализма во Франции уже не было, а буржуазия вовсе не была ведущей силой в революции. То, что мы называем буржуазной революцией, в действительности было скорее восстанием против новых форм капитализма, причем в выигрыше оказались только консервативные силы, крупные и мелкие земельные собственники. В результате экономическое развитие Франции не ускорилось, а замедлилось³.

Ту же точку зрения, что французская буржуазия, собственно говоря, не была капиталистической, что она вкладывала свои капиталы по преимуществу не в промышленность, а в земельную собственность (скупая при этом сеньериальные права), в приобретение государственных должностей и т.д. и что, следовательно, революция осуществилась не в пользу капитализма, а против него, отстаивают и некоторые американские историки (Тэйлор, Эйзенштейн и др.). По мнению Тэйлора, "марксизм ошибся: революция не была буржуазной в марксистском смысле; ее происхождение не вызвано экономическими явлениями, и она не подготовила пути к триумфу капитализма. Термины "буржуазная революция" и "революционная буржуазия" должны быть отброшены"⁴. Эта точка зрения оспаривается другими американскими и большинством европейских историков, но эта концепция очень характерна.

С новой концепцией истории революции выступили недавно два французских историка - Ф.Фюре и Д.Рише⁵. Они не оспаривают буржуазного характера революции и ведущей роли буржуазии. Но они выдвигают тезис о реакционной роли народных масс - крестьянства в Вандее и санкюлотов в Париже: "Примитивная неприязнь кристаллизуется в Вандее вокруг деревенского мифа католического золотого века, и в Париже - вокруг еще более мифического общего равенства". Эти объективно реакционные силы вызывают то, что Фюре и Рише на своеобразном автомобильном жаргоне определяют как "революция буксует". Конвент авторы отнюдь не считают кульминационным пунктом революции. Конфликт Горы и Жиронды "лишен величия"; между этими группировками нет социальных различий - и те, и другие возникли в одной и той же социальной среде. Монтаньяры - тоже фракция буржуазии, но только более гибкая в своем маневрировании. Робеспьер - "замечательный тактик", "крупнейший парламентский лидер", "с ним рождается тактика руководства парламентом". Политики Горы "бросали кости" массам - отсюда всеобщая воинская повинность, максимум, террор. Но якобинцам - более гибким политикам, чем жирондисты, - удалось сохранить главное: власть. После 9 термидора "буксование" прекращается. Революция, особенно в первые месяцы Консульства, возвращается в свое буржуазное русло. Характерно, что Фюре и Рише тоже считают, что "уложить французскую революцию в марксистскую теорию представляется нам совершенно невероятным - это один из самых слабых и наименее последовательных аспектов гигантского творения Маркса".

Нельзя не заметить известной близости точки зрения Фюре и Рише с концепцией Д.Герена, выдвинутой им более четверти века назад⁶. Герен также рассматривал якобинцев как "наиболее смелую фракцию буржуазии", которая чрезвычайно гибко, "макиавеллистски" "использовала народный подъем, чтобы затем сдержать его". Герен и авторы нового исследования расходятся в оценке роли народных масс, но они совершенно единодушны в том, что якобинцы были той фракцией буржуазии, которая очень ловко "использовала в своих интересах движение масс". В этом стремлении к "деякобинизации", принижению значения якобинской диктатуры, отрицанию ее народного характера, подчеркиванию ее "чисто буржуазного" характера Герен и Фюре вполне сходятся.

Исследование Герена встретило в свое время очень критическое отношение Ж.Лефевра: "Каждый, кто его перечитает, вынужден будет сделать вывод, что главная забота монтаньяров состояла в том, чтобы спасти интересы буржуазии; монтаньяры, которых народ привел к власти, после этого маневрировали, чтобы помешать напасть на господство буржуазии. Дантон и Робеспьер - спасители буржуазии, они искусно, ловко изменили народу". Против всех этих утверждений Лефевр, этот виднейший из всех прогрессивных историков середины XX в., возражал категорически, считая, что это значит "совершенно исказить историческую перспективу", поскольку главным в деятельности якобинцев была "борьба против буржуазии", вступившей в союз с феодальной Европой⁷. Эту точку зрения Лефевра разделяет подавляющее большинство современных прогрессивных историков революции.

Советская историческая наука, следуя Марксу, Энгельсу, Ленину, была на протяжении своего полувекового существования совершенно единодушна в признании огромного исторического значения якобинской диктатуры. "Нельзя быть марксистом, - писал В.И.Ленин, - не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам, которые имели всемирно-историческое право говорить от имени буржуазных "отечеств", поднимавших десятки миллионов новых наций к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом"⁸. Эту высокую оценку якобинцев Ленин отстаивал неизменно, с 90-х годов и до конца своей жизни. У советских историков были немаловажные разногласия по отдельным вопросам истории революции, но в этой общей оценке роли якобинизма они были единодушны.

Однако за последние годы в Ленинграде тов.В.Г.Ревуненков опубликовал ряд работ, в которых он выдвинул другую точку зрения⁹, которую необходимо подвергнуть критике. Совершенно необоснованным представляется прежде всего утверждение, что Маркс и Энгельс "пересмотрели и исправили" свои ранние "односторонние" суждения о якобинцах и вернулись к "первоначальной" оценке эбертизма как "особого и более передового" течения. Этот пересмотр взглядов т.Ревуненков датирует началом 50-х годов. Таким образом, и превосходную статью против Гейнцена в 1847 г., и все статьи "Новой Рейнской газеты" он рассматривает как незрелые и ошибочные, что явно неправильно. Но и в дальнейшем Маркс и Энгельс вовсе не изменили своего общего отношения к якобинской диктатуре. Достаточно напомнить конспекты книги Авенеля (70-х годов), высказывания Энгельса о Марате в 80-х годах, замечательные мысли Энгельса в письме к Каутскому в 1889 г., в его предисловии к работе "От утопии к науке" в 90-х годах о значении 1793 г. Ни на чем не основано и утверждение о такой высокой оценке эбертизма. Следует вспомнить замечания Маркса на полях книги Тридона, одного из основоположников "эбертистской легенды"¹⁰. Лефевр и Собуль единодушны в отрицательном отношении к Эберу, в отрицании самого термина "эбертизм", поскольку у Эбера не было сколько-нибудь ясной социальной программы. Характерен призыв Эбера в 1793 г. "к скупщикам и монополистам Парижа" примкнуть к парижским санкюлотам, "так как с ними вам нечего опасаться и ваша собственность будет гарантирована".

Неправилен и анализ ленинских воззрений на якобинизм. По мнению В.Г.Ревуненкова, "высокое представление" о якобинцах Ленин почерпнул все из тех же статей Маркса и Энгельса в "Новой Рейнской газете", переизданных Мерингом в начале XX в., в которых, по мнению В.Г.Ревуненкова, изложены взгляды "молодого" Маркса, впоследствии им пересмотренные; "из этого источника проистекает то уважение, которое Ленин всегда питал к Конвенту". Ленин действительно высоко и с полным на то основанием оценивал эти статьи, важнейшую часть литературного наследия Маркса и Энгельса, от которых они никогда не отрекались. Но его оценка якобинцев была выработана еще в 90-х годах, и он развивал ее в дальнейшем, в начале XX в., на основании самых разнообразных источников, далеко не исчерпывающихся статьями в "Новой Рейнской газете", и сравнительного анализа исторического опыта русской революции.

Общая оценка якобинской диктатуры и ее классовых корней у В.Г.Ревуненкова расходится с ленинской. По его мнению, "в наше время является совершенно непреложной истиной, что господство в Конвенте принадлежало как раз группировкам, выражающим интересы крупной и средней буржуазии". Но Ленин именно это оспаривал. Он характеризовал якобинскую диктатуру как "власть низших слоев тогдашней буржуазии"¹¹, как диктатуру "общественных низов пролетариата и мелкой буржуазии"¹², как "диктатуру революционной демократии и революционного пролетариата (от которого демократия не обособлялась и который был еще почти слит с нею)"¹³. Ленин как раз подчеркивал, что Конвент был учреждением, "в котором господствовала всецело и безраздельно не крупная или средняя буржуазия..."¹⁴

Ленин видел историческое величие якобинцев в том, что они были "якобинцами с народом". В.Г.Ревуненков стоит на противоположной позиции, считая, например, что "Робеспьер отстаивал необходимость террористической буржуазной диктатуры, исключающей всякую демократию, в том числе и демократию для народа"; "якобинская буржуазия подавляла и подлинно народную демократию, казнила и преследовала вожаков плебейства". Но в работе Я.В.Старосельского о якобинской диктатуре, которую В.Г.Ревуненков высоко оценивает, он мог бы найти совершенно правильные положения, что якобинская диктатура создала "массовое движение никогда не виданного размаха" и истинно народную организацию власти¹⁵.

Насколько пристрастен и научно не объективен В.Г.Ревуненков в своей оценке отношения якобинцев к народному движению, можно судить по его характеристике Марата: "Его взгляды на управление государством насквозь буржуазны; те, кто трудится, не могут, не должны управлять государством, - такова его основная мысль". "Маратизм являлся лишь одной из первых форм мелкобуржуазной революционности с ее бунтарством, с ее бурными вспышками... чуждой задачам организации масс, их политического просвещения, их привлечения к участию в общественно-политической жизни". Но это утверждение глубоко неверно. Кто же делал больше "Друга народа" для политического просвещения масс начиная с 1789 г.? Кто более яростно, чем Марат, возражал против ограничения избирательного права Учредительным собранием? Точно так же неверно обвинение, что Марат был "главным идейным вдохновителем" сентябрьских избиений. Достаточно ознакомиться хотя бы с биографией Марата, написанной Л.Готшальком, чтобы убедиться в том, что современная историография отвергает это обвинение.

Вопрос о якобинском терроре является сложным. Ленин вскоре после Октябрьской революции подчеркнул, что большевики не собираются во всем следовать якобинскому образцу: "Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила"¹⁶. Но в 1918 г., после мятежа казачества на Дону и чехословаков на Волге, после убийства Володарского и Урицкого, террор, как подчеркивал Ленин, был навязан. "...Людей, которые способны были бы "принципиально" осуждать террор великой французской революции или вообще террор со стороны победившей революционной партии, осаждаемой буржуазией всего мира, таких людей еще Плеханов в 1900-1903 годах, когда Плеханов был марксистом и революционером, подвергал осмеянию..." - писал Ленин в 1920 г.¹⁷

Но В.Г.Ревуненков склонен подчеркивать преимущественно антиплебейскую, антинародную направленность якобинского террора. Он ссылается при этом по преимуществу на работы американских буржуазных историков - К.Бринтона и его ученика Д.Грира. Но Бринтон рассматривал якобинцев как "религиозное явление" и считал в основном террор "религиозным движением", полагая, что у Робеспьера "было много качеств главы второстепенной религии". Точно так же Грир рассматривал террор как "кризис нетерпимости у людей, воодушевленных религиозным фанатизмом", а Робеспьера считал "главным идейным вдохновителем терроризма". Но Ж.Лефевр, полемизируя с Бринтоном и Гриром, доказывал, что никак нельзя искать объяснения террора "в личных намерениях Робеспьера". Террор был главным образом политическим - "он свирепствовал по преимуществу в районах гражданской войны и там, где была внешняя опасность"¹⁸. Между тем В.Г.Ревуненков некритически повторяет большинство положений Грира.

Основная ошибка В.Г.Ревуненкова - непонимание важнейшего принципиального положения Энгельса, многократно повторявшегося Лениным и развитого им на опыте русской революции, о том, что буржуазная революция для обеспечения своей победы неизбежно на известный период выходит за пределы своих непосредственных целей. Именно так, по мнению Энгельса и Ленина, обстояло дело в 1793-1794 гг. На этом покоится марксистско-ленинское объяснение причин 9 термидора. Такой контрреволюционный переворот был неизбежен в буржуазной революции, зашедшей дальше своих непосредственных задач. Ленин блестяще проанализировал этот вопрос весной 1921 г., когда доказывал, что в пролетарской революции термидор совсем не неизбежен. В.Г.Ревуненков же считает, что уже весной 1794 г., задолго до термидора, установилось полное "единовластие" буржуазии. Вопреки Энгельсу и Ленину, вопреки прежде всего фактам он считает, что "якобинцы не ставили и не решали" никаких задач, выходивших за рамки буржуазной революции. По мнению В.Г.Ревуненкова, это положение ошибочно выдвинул только Н.М.Лукин, которого он вообще обвиняет в тенденции "к канонизации якобинской диктатуры", к затушевыванию внутренних противоречий, преувеличению ее "народности". Это обвинение глубоко несправедливо. Достаточно обратиться к превосходным статьям Н.М.Лукина о якобинской политике в деревне, в которых на примере продовольственной политики весной 1794 г. и политики в отношении сельскохозяйственных рабочих чрезвычайно отчетливо были вскрыты все внутренние противоречия якобинской диктатуры, ее ограниченный классовый характер. Тезис о том, что во Франции революция вышла за пределы целей чисто буржуазной революции, выдвинул впервые вовсе не Н.М.Лукин, а Ф.Энгельс, а вслед за ним - В.И.Ленин. "Не могли бы Вы помочь мне найти ... ту статью (или место из брошюры? или письмо?) Энгельса, - писал Ленин в 1921 г. В.В.Адоратскому, - где он говорит, опираясь на опыт 1648 и 1789, что есть, по-видимому, закон, требующий от революции продвинуться дальше, чем она может осилить, для закрепления менее значительных преобразований"?¹⁹ Таким образом, возражения В.Г.Ревуненкова направлены вовсе не против Н.М.Лукина, а против Энгельса и Ленина.

Новейшие исследования в области истории революции вскрыли много нового по вопросу о взаимоотношениях якобинцев и санкюлотов, о роли крестьянских масс, о степени распространения коммунистических идей в революции и т.д. В этой связи, вполне возможно, будут возникать и разногласия в оценке и интерпретации новых фактов, обнаруженных наукой. Она будет развиваться, как и всякая отрасль научного знания. Но эти данные вовсе не опровергают, а, наоборот, только подчеркивают все значение и всю правильность основных мыслей Маркса, Энгельса и Ленина по вопросам истории Великой французской революции и значения якобинской диктатуры.

Прения

Член-корреспондент АН СССР А.В.Ефимов

Прежде всего я должен поблагодарить организаторов за любезное предложение выступить на симпозиуме по Французской революции, на котором представлены наши наиболее выдающиеся специалисты по истории Франции.

Я остановлюсь на двух вопросах, которые мне кажутся важными для понимания сущности тех споров, которые идут и, может быть, будут идти в дальнейшем.

Когда в конце XVIII в. во Франции шла борьба народных масс, возглавляемых буржуазией, во имя уничтожения феодальной собственности, то уже тогда из среды народа выходили люди, которые мечтали о том, чтобы не только уничтожить феодальную собственность, но и чтобы покончить со всякой собственностью и со всякой эксплуатацией. В этом отношении работы В.М.Далина и А.Р.Иоаннисяна об эгалитаристских и коммунистических идеях в период французской буржуазной революции имеют большое принципиальное значение. Капитальное исследование В.М.Далина о Бабефе дало много нового о формировании Бабефа как утопического коммуниста еще в ходе революции 1789-1794 гг. В 1966 г. было опубликовано большое исследование А.Р.Иоаннисяна "Коммунистические идеи в годы Великой французской революции". В этой монографии автор показал, что в период Великой французской революции появилось несколько десятков публицистов, политических деятелей, в частности, членов Якобинского клуба, которые выдвигали эгалитарные, а некоторые из них - коммунистические идеи. В этой монографии дан интересный и во многом новый материал о таких деятелях, как Буассель, Ретиф де ла Бретон, Кольмар, Пти-Жан, Борье, Юпей, Колиньон, Греню, Сабаро, и еще о ряде других. Это исследование показало, что в народных массах были сильны идеи примитивного коммунизма. Не только члены "Социального кружка", бешеные и эбертисты, а затем Франсуа Ноэль Бабеф и члены "заговора во имя равенства" выступали с требованием уничтожения эксплуатации. Это надо учесть при объяснении причин падения якобинской диктатуры. На этом я и хочу остановиться.

Проф. А.3.Манфред в своей весьма интересной статье "О природе якобинской власти", напечатанной в № 5 журнала "Вопросы истории" за 1969 г., и в ряде других исследований плодотворно развивает положение о том, что якобинская диктатура была блоком, союзом известных слоев буржуазии, крестьянства и плебейских масс. Народные массы, руководимые буржуазией, боролись с целью уничтожения феодальной собственности, феодальных порядков, феодальной государственной власти. Этот блок вел борьбу против внутренней контрреволюции, против феодальных государств, которые послали войска к границам Франции и вторглись в ее пределы, против войск и флота английской буржуазии, которые хотели разгромить буржуазную Францию, подавить ее промышленность, вернуть ее к феодальному строю, к феодальным порядкам.

Для понимания классовой природы якобинской диктатуры важно не то, была ли якобинская буржуазия крупной, средней или мелкой. Ведь в дореволюционной Франции имелся и ростовщический (денежный, финансовый) капитал, связанный с первоначальным накоплением, с феодальным способом производства, королевской властью и другими институтами абсолютной монархии.

Буржуазия представляла промышленный капитализм, структурно имела отношение к производству стоимости и прибавочной стоимости, была связана с мануфактурами, с предпринимательством в сельском хозяйстве, с лицами свободных профессий и т.д. Да и в общем широком плане французская революция имела две стороны - одну, обращенную в прошлое, - уничтожение феодальных порядков, другую - в будущее - революция объективно утверждала буржуазный строй с его противоречиями, хотя ее участники далеко не всегда сознавали это.

При этом вовсе не обязательно, чтобы политические руководители и идеологи якобинцев сами были мануфактуристами или купцами, связанными с производством, или же рабочими, и чтобы они осознавали, что объективно борются за утверждение капитализма. Известно, например, что Робеспьер и особенно Сен-Жюст были, хотя и недостаточно последовательными, эгалитаристами; мы ведь знаем, что такие столпы эгалитаризма, как Жан-Жак Руссо, а на известном этапе и Томас Джефферсон, объективно являлись буржуазными идеологами.

К тому же многое остается непонятным при характеристике Французской революции, если упустить из виду, что перспективы будущего Франции рисовались некоторыми ее идеологами наподобие конституционных порядков в Англии или результатов американской национально-освободительной буржуазной революции. Так, Монтескье в 1721 г. в своих "Персидских письмах", а также в других трудах и Вольтер в "Письмах", написанных из Лондона в 1733 г., весьма положительно отзывались (в либеральном плане) об одном из детищ английской буржуазной революции XVII в., буржуазно-конституционном строе.

Еще большее влияние на взгляды многих французов оказала национально-освободительная революция в Северной Америке. Так, один из участников этой революции - Лафайет - в первые же дни Французской революции был избран начальником национальной гвардии. Франклину большое содействие при посредстве Бомарше оказали передовые круги французского общества, а когда Вольтер получил возможность вернуться во Францию, то бурная, восторженная овация имела место при встрече Вольтера и Франклина, и по требованию присутствующих они поцеловались.

Учитывая факты как большого, так и частного значения, мы должны обратить внимание и на то, что буржуазия на известном этапе, когда были одержаны победы над внутренней и внешней контрреволюцией и над Англией, обрушила свой удар на якобинскую диктатуру не только потому, что она была против тех ограничений, которые ввели якобинцы по отношению к спекулянтам и крупным собственникам и контрреволюционерам, но и потому, что для буржуазии были неприемлемы такие движения, как движение бешеных и эбертистов, а также требования уничтожения собственности, которые во имя народных масс выдвигали некоторые передовые политические деятели того времени.

Когда буржуазия 9 термидора громила якобинскую диктатуру, ее органы в Париже и провинции, крестьянство не выступило на поддержку якобинцев, так как его основные требования были удовлетворены революцией, а буржуазный режим не грозил крестьянам потерей земли и восстановлением феодальных повинностей.

Поскольку, как показывают новые исследования, эгалитарное и даже коммунистическое крыло в эпоху якобинской диктатуры (как в Конвенте, так и вне его - в массовых народных организациях) было значительнее, чем обычно считали раньше, то это дает еще добавочные основания для того, чтобы понять, почему часть якобинской буржуазии, объединившись с неякобинской, выступила против робеспьеровского руководства и произвела термидорианский переворот.

Таким образом, структурный подход к вопросу о характере якобинской диктатуры помогает внести некоторые хотя бы и небольшие, но важные уточнения в вопрос о причинах крушения якобинской диктатуры.

Теперь, очень коротко, остановлюсь на другом вопросе, который не непосредственное имеет отношение к якобинскому периоду, но опосредствованное, - на вопросе о том, когда началась Французская революция.

Кажется, здесь не о чем думать - 14 июля - это всем известно. А между тем есть о чем подумать.

Что такое начало революции? Начало революции - это переход от революционной ситуации к революции. Мы знаем, что В.И.Ленин писал о революционной ситуации и ее признаках. Прежде всего В.И.Ленин останавливается на совокупности объективных перемен, которые называются революционной ситуацией. Каковы же эти объективные перемены, со­ставляющие главные объективные признаки революционной ситуации? В.И.Ленин указывает три таких главных признака.

"1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис "верхов", кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы "низы не хотели", а требуется еще, чтобы "верхи не могли" жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в "мирную" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими "верхами", к самостоятельному историческому выступлению"²⁰.

Однако, указывает В.И.Ленин, не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из ситуации, когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: "способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не "упадет", если его не "уронят""²¹. Эти строки были написаны В.И.Лениным во второй половине мая - в первой половине июня 1915 г., когда уже не только началась, но была в разгаре мировая империалистическая война, когда революционные социал-демократы - большевики вели бескомпромиссную борьбу против социал-шовинистов, перешедших на сторону буржуазии, против оппортунистов всех мастей.

В.И.Ленин выдвинул весьма важное положение о субъективном признаке такой революционной ситуации, которая переходит в революцию. Когда В.И.Ленин ставит вопрос о революционной ситуации в Европе, он делает важнейший вывод о задачах и роли революционной партии пролетариата в переходе от революционной ситуации к революции. "Долго ли продержится и насколько еще обострится эта ситуация? Приведет ли она к революции? Этого мы не знаем, и никто не может знать этого. Это покажет только опыт развития революционных настроений и перехода к революционным действиям передового класса, пролетариата". И дальше делается вывод: "Тут идет речь о самой бесспорной и самой основной обязанности всех социалистов: обязанности вскрывать перед массами наличность революционной ситуации, разъяснять ее ширину и глубину, будить революционное сознание и революционную решимость пролетариата, помогать ему переходить к революционным действиям и создавать соответствующие революционной ситуации организации для работы в этом направлении"²².

Нам пришлось привести ряд известных цитат из сочинений В.И.Ленина потому, что многие пишущие о революционных ситуациях ограничиваются приведением трех главных объективных признаков революционной ситуации. Между тем можно выделить два вида революционных ситуаций - в одних имелись лишь объективные признаки, в которые, конечно, в известной мере вплетались и моменты субъективного порядка, например ("низы не хотели"... жить по-старому"). Были и другие революционные ситуации, в которых народные массы имели своего гегемона - руководителя, организовывающего их для действия и выдвигавшего перед ними политические лозунги.

Итак, для тех революционных ситуаций, которые не переходили в революции, можно указать объективные признаки этих революционных ситуаций. Для другой группы революционных ситуаций, которые переходили в революции, можно указать в качестве признаков наличие субъективного признака, воздействия класса-гегемона на массы.

Разумеется, во Франции в XVIII в. не было ни революционного пролетариата, ни его партии. Тогда гегемоном была революционная буржуазия, выдвигавшая различные политические лозунги. Тогда не было партии, но были политические клубы, а 17 июня 1789 г. третье сословие в Генеральных штатах революционным путем провозгласило себя Национальным собранием, представителем всей страны, высшей властью. Национальное собрание сыграло свою роль в переходе широких народных масс к революционным действиям, к их вступлению в политическую борьбу, в революцию.

Вот почему, если и можно считать 14 июля 1789 г. началом Великой буржуазной революции, особенно при популярном изложении ее событий, то в научном плане будет точнее дать двойную дату начала революции - 17 июня и 14 июля, говорить не только о дне начала революции, но и о целом периоде 17 июня - 14 июля, о периоде в 29 дней памятного 1789 года.

Л.С.Гордон. Я должен начать с того, чтобы выразить благодарность организаторам сегодняшнего симпозиума. Нахожу, что все уже услышанное было очень интересно. И только считаю печальным, что здесь отсутствует тов. Ревуненков. В отсутствие Ревуненкова нам легко с ним спорить.

А.3.Манфред. Разрешите дать справку: тов.Ревуненкову было послано три приглашения на этот симпозиум, он не приехал и не ответил.

Л.С.Гордон. Я не выражаю упрека организаторам симпозиума. Я абсолютно уверен, что приглашали Ревуненкова, в этом я нисколько не сомневаюсь. Но мне жаль, что его нет.

А теперь перехожу непосредственно к теме своего выступления. Стало уже тривиальной истиной утверждение, что Робеспьер и якобинцы объявили себя учениками и последователями Руссо, но все же я считаю необходимым еще раз остановиться на этом вопросе, потому что без его разъяснения трудно понять трагедию якобинства.

Робеспьер неоднократно ссылается на Руссо в своих выступлениях и статьях. Он называет его "могущественным и добродетельным гением", в другом месте он называет его человеком, "больше всего способствовавшим подготовке революции". Робеспьер утверждает, что он понял "великую нравственную и политическую истину", возвещенную Жан-Жаком Руссо, и т.д.

И даже решаясь изредка спорить с Руссо хотя бы по вопросу о представительстве интересов народа, по вопросу о том, должна ли быть прямая демократия или должны быть выборные от народа, он спорит очень осторожно: "Руссо сказал, что нация перестает быть свободной с того момента, когда она выбрала своих представителей. Я далек от того, чтобы принять этот принцип безоговорочно". Он принимает его с оговорками, но в основном он его принимает.

Можно спросить, что берет Робеспьер из Руссо, потому что наследие Руссо очень велико. Если обратиться к высказываниям Робеспьера, оказывается, что он постоянно ссылается на "Общественный договор", изредка на "Эмиля" и совершенно оставляет в стороне статью "О политической экономии", опубликованную в "Энциклопедии"; оставляет в стороне проект конституции для Корсики. Но на "Общественный договор" он ссылается несколько раз. В своей знаменитой речи против смертной казни 30 мая 1791 г., говоря об идеальном законодателе или требуя, чтобы депутаты были подотчетны своим избирателям, в речи в октябре 1793 г., Робеспьер все время ссылается на "Общественный договор". Стоит поэтому непосредственно обратиться к "Общественному договору" Руссо, чтобы искать в нем теоретические источники якобинской диктатуры, искать ошибки Робеспьера.

На чем основано построение "Общественного договора"? Это попытка объединения понятий права и закона, закона и выгоды, как основных понятий и социальных категорий. Когда Руссо пишет: "Я все время буду стараться сочетать то, что разрешает право, с тем, что предписывает выгода, так, чтобы не оказалось никакого расхождения между справедливостью и пользой", то он ставит перед собой задачу, подобную квадратуре круга. Точно так же в лозунге "Liberte, egalite, fraternite", провозглашенном Французской революцией, заключаются неразрешимые противоречия. Требование ничем не ограниченной свободы, в первую очередь экономической свободы, означает право выделиться, выйти вперед, обогатиться за счет других, за счет сограждан, народа или государства. Так, в частности, и понимали свободу буржуазные идеологи от Локка до жирондистов и даже многих якобинцев. Равенство означало ограничение именно этой свободы индивидуума во имя интересов всех, во имя интересов общества. Здесь у Руссо не сведены концы с концами. В "Общественном договоре" и других работах он гораздо больше эгалитарист, чем либералист, простите мне этот неологизм.

Руссо ясно видит, что отдельный человек по своей природе стремится к преимуществам, а общая воля - к равенству. По Руссо, общая воля осуществляется властью. При этом, говорит Руссо, власть должна быть такая, чтобы она не могла превратиться ни в какое насилие. Правительство уполномочено приводить в исполнение законы и сдерживать свободу как частных граждан, так и политиков.

Руссо понимал, что слепое исполнение законов, когда обществу грозит гибель, может стать опасным. Отсюда последняя глава "Общественного договора" о диктатуре, где речь идет о диктатуре лишь в тех случаях, когда встает вопрос о спасении отечества. Руссо считает необходимым ограничить диктатуру весьма коротким сроком, который не может быть продлен.

Если 18 марта 1793 г. Конвент голосует за декрет, угрожающий смертной казнью тому, кто предложит закон против собственности, а 29 марта, т.е. через 11 дней, смертная казнь угрожает уже тому, кто провоцирует покушение на собственность, то это все время удары по плебейским санкюлотским массам. И даже если 17 июля 1793 г. наносится удар феодальной собственности - аннулирование феодализма, или 26 июля 1793 г принимается закон против спекулянтов (кстати, он держится недолго: этот закон был отменен 1 апреля 1794 г.), то в конце концов санкюлотские массы постепенно отходят от якобинцев. И когда крупная буржуазия, крупные собственники нашли, что им Робеспьер неудобен, они смогли сделать свое дело. Я считаю, что в данном случае формулировки Собуля и Ревуненкова не так уж неправильны. Это была диктатура, которая в большей мере била против неимущих масс, чем против буржуазии. Это - осуществление тех мыслей, которые излагал Руссо. Но Руссо дал перевес в сторону эгалитаризма, а его ученики и подражатели - робеспьеристы - дали большой крен в сторону уступок собственности. "Равенство" входит в противоречие со "свободой", и никакое внешнее "братство" не в силах побороть это противоречие. На этом споткнулся Руссо, и на этом сложили головы якобинцы.

Конечно, террор строится по принципу - пусть ненавидят, лишь бы боялись. Но, оказывается, есть своего рода историческая Немезида в том, что страх превращается также в ненависть и становится ненавистью самозащиты. Когда ненависть срослась со страхом, тогда термидорианцы привлекли на свою сторону часть якобинцев, и Робеспьер пал жертвой Термидора.

Т.Г.Солтановская. Профессор Гордон отметил уже здесь, что очень приятно и вместе с тем необходимо проведение такого симпозиума, на котором присутствуют не только наши московские историки, занимающиеся историей Франции, но приглашен и ряд историков, которые работают в других городах и в других университетах. В частности, я выступаю от Киевского университета.

Такой симпозиум очень важен, так как дает возможность услышать интересные точки зрения, ознакомиться с новыми направлениями в изучении вопросов истории вообще, а также непосредственно относящихся к вопросам якобинской диктатуры, по которой обнаружились противоположные, полярные суждения не только среди буржуазных историков, но и советских.

Особенно ярко деятельность Марата развернулась во время революции. Известно что у Марата были ошибки, что он не всегда был последователен. Но одно остается несомненным: тактика Марата всегда была революционна, на всех этапах революции, начиная с 1789 и кончая 1793 г.

В 1789 г. Марат создает свою газету, которая сыграла очень важную роль в годы революции именно как орган политического просвещения народных масс. Известно, что в газету Марата поступало очень много писем. Когда исследуешь эти 600 с лишним номеров "Ami du peuple", которая выходила до 1792 г., а затем и "Publiciste", то видно, что там были не только статьи, написанные Маратом, но и многочисленные отклики на вопросы, которые он поднимал. Именно своими статьями, своими памфлетами Марат всегда стремился поднять широкие народные массы к революции, усилить политическое просвещение масс, привлечь их внимание к главным вопросам революции.

Известна его роль в подготовке похода на Версаль в октябре 1789 г. или его кампания в связи с законом о военном положении 1789 г. Или возьмем относительно мало исследованный вопрос о его выступлениях в связи с военным восстанием в Нанси в 1790 г. Марат здесь действительно обращается ко всей Франции, чтобы поднять ее на защиту восставших солдат. В освещении проф. Ревуненкова все это - главное - пропадает.

Мне кажется совершенно несостоятельным положение Ревуненкова о позиции Марата во время сентябрьских убийств. Вопрос о сентябрьских убийствах нашел самое различное освещение в литературе, но доказано на основании источников, на основании газет того периода, на основании высказываний "Друга народа", что Марат ни в коем случае не являлся вдохновителем и зачинщиком сентябрьских убийств.

С места. А если бы и был зачинщиком?

Т.Г.Солтановская. Но этого не было. Во всяком случае все источники и сама газета Марата этого не доказывают.

Позиция Марата в процессе над королем в 1792-1793 гг. была направлена на то, чтобы действовать в интересах революции, и его мнение о необходимости судить короля было поддержано широкими народными массами и частью мелкой и средней буржуазии. Он обращался к ним, к народу за поддержкой.

Деятельность Марата в первой половине 1793 г., его отношение к бешеным - вопрос сложный. Позиция Марата была здесь нечеткой, непоследовательной - иногда он выступал против бешеных, а иногда поддерживал их. Неизвестно, как бы в дальнейшем развернулась деятельность Марата, если бы он не был убит. Мне кажется - может быть, я нахожусь под определенным влиянием этого выдающегося революционера, - что он был бы вместе с Робеспьером.

С.Л.Сытин. Мне думается, что решение вопросов, связанных с якобинской диктатурой, наталкивается на ряд специфических трудностей. Если мы сравним число работ, посвященных в нашей литературе якобинцам, с числом исследований, посвященных двум предыдущим периодам революции, мы легко увидим разительное несоответствие. Если же обратиться к работам по истории Франции XVIII в., то несоответствие окажется еще большим. Этими сюжетами у нас почти не занимаются.

Между тем многие вопросы, в том числе спор, связанный с якобинцами, упираются в уровень наших знаний о предшествующих периодах революции и о Франции накануне революции. Говоря о якобинцах, мы нередко отталкиваемся от положений, которые считаются чуть ли не аксиомами, а в действительности устарели или, что еще хуже, не соответствуют фактам.

Мне представляется, что XVII век в трудах наших историков изучен гораздо глубже и основательнее, чем XVIII век.

У нас есть капитальные работы, посвященные другим деятелям революции, тому же Бабефу и Марату. Но ведь у всех этих работ есть одна характерная черта: они посвящены одному герою и элемент сравнительного анализа в них крайне незначителен.

Мне думается, что все эти обстоятельства в значительной мере затрудняют и саму дискуссию.

Теперь по существу вопроса. Мне на протяжении ряда лет представляется весьма тревожной "интервенция" в нашу историческую науку санкюлотов и санкюлотерии. Если внимательно читать работы Матьеза, то видно, что он употребляет эти термины крайне редко. Популярность терминов - санкюлоты и санкюлотерия - это дело последних 15-20 лет. Эти термины реально существовали; все дело в том, какой смысл вкладывается в них сейчас. Совершенно неправомерно употреблять их как эквивалент понятия "класс". А между тем в ходе дискуссии они все чаще и чаще употребляются именно так. Говорится, например, о программе санкюлотов и т.д. Дело тут не в самих выражениях, а в постановке вопроса о санклюлотах как о чем-то внутренне едином. Оговорок делается достаточно. Начало последней статьи В.Г.Ревуненкова, где говорится о классовой неоднородности санкюлотов, можно только приветствовать. Но дальше, после этих немногих абзацев, все посвящено доказательству прямо противоположного, попытке нивелировать те самые группировки, о наличии которых говорилось вначале. В.Г.Ревуненков противопоставляет санкюлотов якобинцам. Но в эпоху революции термин "санкюлоты" употреблялся в широком смысле, и современники относили к санкюлотам по крайней мере часть якобинцев.

А.3.Манфред относит к санкюлотерии всех, начиная от Робеспьера и дальше, влево от него. Характерно, что даже понятие "мелкая буржуазия" представляется ему в последней его статье "крайне неудачным" для эпохи революции. Но тогда надо доказать, что понятие "простое товарное производство" - тоже неудачное. Кстати, не раз высказывалось сожаление (в более осторожной, правда, форме) и об употреблении понятия "предпролетариат", введенного Энгельсом. Итак, ни мелкой буржуазии, ни предпролетариата - только санкюлоты, единым строем атакующие "старый режим"? Не уводит ли нас такая постановка вопроса от хотя бы относительной ясности и четкости к расплывчатости? Если санкюлоты - конгломерат различных слоев городского населения, то за словом "санкюлот" должно следовать всякий раз изучение специфических интересов и требований этих слоев, тщательное взвешивание того, что их временно объединяло, и того, в чем и почему их интересы сталкивались. Подмена конкретных классовых понятий - "мелкая буржуазия", "предпролетариат", "люмпенпролетариат" - расплывчатым понятием "санкюлоты" вольно или невольно ведет к идеализации определенных слоев мелкой буржуазии, ее программы и тактики, для которой были характерны, в частности, элементы авантюризма.

Таким образом, попытки сблизить эбертистов и "бешеных" на почве единого понимания равенства затруднительны, так же как затруднительно утверждать, что Робеспьер толковал равенство в чисто буржуазном духе. В действительности все было гораздо сложнее.

Если говорить о классовой борьбе, о борьбе идейной внутри революционного лагеря, то наиболее верным будет олимпийский символ перекрещивающихся колец. Во взглядах Робеспьера мы находим многое, что является мостиком от Робеспьера к левым якобинцам. Соответственно есть моменты, сближающие взгляды левых якобинцев и "бешеных". Но надо помнить, что кольца хотя и перекрещиваются, но не совпадают, имеют уже свою качественную определенность.

Или вторая черта санкюлотерии - прямая демократия. Разве конституция 93-го года не имеет отношения к прямой демократии, а Робеспьер - к конституции 93-го года? Спорным представляется и положение о прямой демократии парижских секций как зародыше самой высокой формы революционной диктатуры, которая могла возникнуть только во Франции в конце XVIII в.

Теперь о народности якобинцев. В адрес А.3.Манфреда бросают упрек в преувеличении народности якобинцев и Робеспьера. Мне думается, речь должна идти не о преувеличении, а об упрощенном понимании этой народности.

Я безусловно согласен с рядом весьма существенных положений в статьях А.3.Манфреда, опубликованных в "Вопросах истории", - о революции, как едином процессе, прежде всего и многими другими. Вместе с тем справедливы и некоторые критические замечания в адрес А.3.Манфреда. Суть их, как мне думается, как раз в несогласии с упрощенным пониманием народности якобинцев и Робеспьера. Мне представляется, что ленинское положение о союзе якобинцев с народом надо понимать очень диалектично. Вы знаете много прекрасных аллегорических скульптурных групп, символизирующих союз пролетариата и крестьянства. Можно ли эти аллегории использовать для характеристики союза якобинцев и народа? Отвечать приходится решительным "нет". Союз якобинцев с народом могла бы олицетворить лишь группа людей, которые в силу железной необходимости крепко держатся одной рукой друг за друга, а другой рукой наносят соседу ощутительные удары. Это был временный союз классов-антагонистов или же предшественников этих классов, и он реализовался в ходе борьбы между союзниками.

Представим себе расстановку классовых сил летом 1793 г. Уже существует группа Дантона. Большинство в Конвенте по-прежнему составляют Болото и остатки жирондистов. Вряд ли надо сейчас доказывать, что депутаты Конвента были за редкими исключениями представителями новой и старой буржуазии? Еще не промышленной, но уже предпринимательской буржуазии.

С другой стороны - огромная масса крестьян, для которых только что - в июне-июле - совершилась настоящая революция, и масса голодающей городской бедноты, которая все еще только мечтает о такой настоящей революции. Ведь неизменное, почти катастрофическое ухудшение положения городской бедноты летом 1793 г. - непреложный факт. Но летом 1793 г. у городской бедноты, у плебейских масс Парижа были еще средства оказывать повседневное давление на якобинцев. В этих условиях 4-5 сентября Робеспьер, Шометт, Эбер соглашаются на всеобщий максимум и постановку в порядок дня революционного террора.

Союз якобинцев с народом осуществлялся в строгой зависимости от способности народа, и в первую очередь городской бедноты, оказывать давление на якобинцев. Робеспьер действовал в соответствии со своими глубокими убеждениями. Другое дело, что его убеждения были противоречивы. Коллизия мелкого буржуа - как собственника и как труженика - главное в мировоззрении Робеспьера и всего революционно-демократического крыла якобинцев.

Кроме того, существовали якобинцы и якобинцы. Значительная часть, большинство якобинцев были, в отличие от Робеспьера, гораздо ближе к тому, чтобы не себя приносить в жертву революции, а революцию принести в жертву себе, своим вполне земным и даже корыстным интересам. Важно отметить в связи с этим, что летом, осенью и зимой 1793 г. Робеспьер был вынужден чаще блокироваться не с Шометтом или Эбером, а с Дантоном.

А.3.Манфред высказал мысль о глубокой личной трагедии Робеспьера весной и в начале лета 1794 г. Ее основой были, видимо, разочарование в ходе и результатах революции, в недавних друзьях. Царство разума и всеобщей справедливости уже стало оборачиваться царством спекулянтов и карьеристов, а недавние соратники быстро утрачивали общий язык и возможность понимать друг друга. Долго же объясняться на языке гильотины было, конечно, невозможно.

Мне думается, что вообще роль Робеспьера следует понимать как роль своего рода гениальной равнодействующей сил. Играть в какой-либо период самодовлеющую роль он, естественно, не мог.

Я считаю, что А.3.Манфред справедливо подчеркивает, что нельзя судить о народности якобинцев только по взаимоотношениям между якобинцами и городской беднотой. Необходимо в полной мере учитывать их взаимоотношения с крестьянством. Это является одним из решающих аргументов, когда речь идет о характере якобинской диктатуры.

А.В.Адо. Созыв нынешнего совещания по вопросам истории якобинской диктатуры кажется мне целесообразным и своевременным. Конечно, речь идет не о том, чтобы декретировать определенные точки зрения, касающиеся якобинской диктатуры. Речь идет, очевидно, о том, чтобы уточнить, выявить общие позиции, общие точки зрения, выявить также и расхождения, наметить перспективы дальнейшей работы.

Как совершенно верно отметил В.М.Далин, проблемы французской революции, в особенности проблемы якобинской диктатуры, продолжают сохранять все свое познавательное значение и привлекают внимание буржуазных историков, социологов, философов, в том числе - в США и Англии. Это не удивительно - ведь ни одно общеисторическое построение не может обойтись без той или иной интерпретации французской революции и якобинизма.

В то же время обозначились некоторые новые моменты в развитии марксистской литературы по этим вопросам. С одной стороны, за последние примерно 15 лет произошло значительное накопление новых знаний благодаря многим ценным трудам советских и зарубежных марксистов, поднявших целые пласты новых материалов. С другой - известное оживление споров среди историков-марксистов, отчасти связанное именно с прогрессом конкретных знаний в этой области, с необходимостью привести в систему эти новые знания. По сути дела в современной марксистской историографии существует гамма различных позиций, оттенков, нюансов в трактовке якобинской диктатуры.

Мне думается, можно выделить некоторые общие положения и выводы, на которых сходится большая часть советских историков (при наличии расхождений в трактовке отдельных конкретных вопросов). На мой взгляд, это следующие выводы:

1. Период политического господства якобинской партии - июнь 1793 г. - июль 1794 г. - был тем высшим периодом Великой французской революции, когда эта, буржуазная по своему характеру революция была доведена до победы "вопреки" воле тогдашней крупной буржуазии, когда была на время отодвинута в сторону "солидная и умеренная буржуазия".

2. Радикальная победа буржуазной революции была осуществлена блоком разнородных социальных сил, который условно можно назвать "якобинским блоком". Причем решающую динамическую роль в этом блоке играла социально неоднородная трудящаяся масса Франции.

3. Именно этот демократический блок составлял активно действующую социальную базу революционной власти.

4. Такая постановка вопроса дает основания расценить якобинскую диктатуру как отдаленный прообраз той специфической формы революционной диктатуры общественных низов, историческая возможность которой была открыта Лениным в начале XX в. на основании анализа российского и всемирно-исторического революционного опыта.

Вместе с тем существует и другой подход к этой проблеме. Суть его состоит в том, что социальная природа якобинской диктатуры расценивается как однородно буржуазная, т. е. якобинский режим рассматривается как диктатура определенной фракции революционной буржуазии, крупной и средней. В частности, такая тенденция прослеживается в известном труде Р.Кобба о "революционных армиях", в определенной мере и в работах А.Собуля.

В течение последних лет опубликовал ряд работ о якобинской диктатуре проф. В.Ревуненков. Он выдвигает мысль о необходимости в связи с накоплением новых материалов коренным образом пересмотреть ту концепцию якобинской диктатуры, основные контуры которой как общепризнанной в нашей литературе я попытался наметить выше. Суть предложенных В.Г.Ревуненковым решений можно, как мне кажется, свести к следующим основным положениям:

1. Социальная природа революционной власти на высшем этапе Французской революции была однородно буржуазной; здесь не может быть речи хотя бы о кратковременном господстве левого блока демократических общественных сил. Иначе говоря, якобинская диктатура была диктатурой революционной буржуазии, крупной и средней.

2. Политика этой диктатуры имела двоякую заостренность. Она была в равной мере направлена против роялистской контрреволюции, с одной стороны, против народного движения - с другой. Само ее установление было результатом и свержения Жиронды, и обуздания и подавления народного движения.

3. Если исходить из такой посылки, мысли Ленина о революционно-демократической диктатуре общественных низов не могут быть взяты за основу при исторической оценке тех социальных сил, на которые опирался "революционный порядок управления" во II году республики. Эти идеи Ленина должны быть применены при истолковании так называемого "санкюлотского движения" и к таким органам, как Парижские секции и Коммуна. Из этого вытекает, что во II году республики существовали и боролись между собой две власти, две диктатуры: а) диктатура средней и крупной буржуазии, воплощенная во власти Конвента и всей стоящей за ним системе учреждений; б) эмбрион революционно-демократической диктатуры низших классов, которая пребывала в секциях и в Коммуне.

Думается, основные контуры этой концепции я изложил верно.

Естественно, сегодня не уйти от разговора об этой точке зрения, тем более что и В.М.Далин в докладе уделил ей внимание. Я также сожалею, что проф.Ревуненков не принял участия в дискуссии. Полагаю, что его участие сделало бы ее более живой и полезной. Но это не значит, что следует отказаться сегодня от разговора о выдвинутых им тезисах.

В.М.Далин совершенно прав - история Французской революции давно уже стала особой отраслью науки, с громадным количеством опубликованных документов и специальной литературы, накопленных выводов и наблюдений. Весь этот барьер надо, очевидно, преодолеть, чтобы сказать в этой области веское новое слово.

С этой точки зрения известные мне работы проф.Ревуненкова досадно поражают немалым числом огрехов; я бы сказал прежде всего о том, что странным образом опущены некоторые работы и выводы советских историков, которые не вписываются в его построение (например, классические статьи Н.М.Лукина о сельскохозяйственных рабочих и продовольственной политике якобинской диктатуры); некоторые серьезные работы высокомерно и уничтожающе отвергаются, и это, естественно, вызывает чувство внутреннего протеста. При всем том в работах Ревуненкова, на мой взгляд, есть наблюдения, которые вызывают интерес; во всяком случае они побуждают к новому размышлению над проблемами.

Но я хочу сказать о концепции в целом. Эта концепция отличается внутренней цельностью; при первом чтении она подкупает тем, что позволяет найти, казалось бы, стройное, логически последовательное решение ряда трудных проблем. И все же выдвинутая В.Г.Ревуненковым концепция об однородно буржуазном характере якобинской диктатуры отнюдь не кажется мне убедительной. И дело здесь не в тех или иных аспектах теоретического порядка. Главное в другом - в какой мере эта концепция учитывает и обобщает всю глубоко противоречивую совокупность фактов конкретной истории II года республики.

Мне представляется, что эта точка зрения является результатом наблюдения и обобщения лишь одной линии явлений, одной цепи фактов, но она не выдерживает соприкосновения с другими. Я имею в виду прежде всего социальную политику революционной власти в 1793-1794 гг. Для выяснения социальной природы режима анализ его социально-экономической политики играет первостепенную роль. На эту сторону дела совершенно верно обратил внимание А.3.Манфред в своей недавней статье.

В основе понимания якобинской диктатуры как гомогенно буржуазной лежат два вывода. Первый, что в социально-экономической политике якобинской диктатуры отсутствовало антиэксплуататорское уравнительное начало. Во-вторых, что якобинская диктатура в своей социальной политике ни в чем не вышла за рамки буржуазной революции; что соответствующие соображения на этот счет Энгельса и Ленина должны быть оставлены, как не подтвержденные данными науки. Оба этих вывода и были сделаны очень отчетливо проф. В.Г.Ревуненковым.

Но эти выводы вступают в очевидное противоречие с той линией фактов, которую не замечает или не учитывает в должной мере В.Г.Ревуненков.

Было ли уравнительное начало в социальной политике якобинской власти? Или же уравнительные устремления народных масс не нашли отражения в этой политике?

С моей точки зрения, наличие ясно выраженной уравнительной направленности в социальной политике якобинской диктатуры не вызывает ни малейших сомнений. Мне кажется также, что без учета этого обстоятельства вообще невозможно сколько-нибудь полно оценить все историческое своеобразие этого этапа революции, его места в истории и Французской революции в частности, и в истории буржуазно-демократических движений нового времени вообще. Больше того - в условиях 1793 г. ни одно правительство вообще не могло бы удержать власть и сокрушить интервенцию, если бы оно не держалось в той или иной мере уравнительной линии.

Прежде чем говорить о самой якобинской диктатуре, важно напомнить коротко, из какой внутренней ситуации выросла сама эта диктатура. В сущности уже к зиме 1792 г. Великая французская революция зашла так далеко, как не заходила и не зайдет позднее ни одна другая буржуазная революция нового времени в странах Запада. Была завоевана республика при максимуме для того времени формальной демократии и формального равенства. В итоге августовских законов 1792 г. было достигнуто решение аграрного вопроса, какое только возможно в рамках чисто буржуазных представлений о незыблемости частной собственности, В сущности - вся революционная программа собственнических элементов, слоев буржуазии была реализована не только полностью, но еще и с избытком.

Однако широкое народное движение требовало идти дальше в сторону имущественного поравнения. Один мотив проходит через сотни народных петиций начиная с 1792 г. - с феодализмом покончено, король и дворяне свергнуты, но на смену им пришла тирания богачей, только богатые воспользовались благами революции. Пора покончить с господством богатого класса, надо, чтобы свою долю счастья получил класс бедняков.

Как же завоевать это счастье? Как покончить с тиранией "аристократии богатства"? Ответ был очевиден и для авторов народных петиций, и для народных идеологов - путем поравнения.

Вопрос о том или ином поравнении, понимаемом очень неоднозначно, о вторжении в отношения собственности, не в смысле ее уничтожения, а ограничения и того или иного поравнения, становится одной из центральных проблем всей социальной борьбы конца 1792 - начала 1793 г.

Это превосходно поняли оба основных политических направления в Конвенте. Во-первых, это отлично поняли жирондисты. Поняли в двух планах: негативном - главный удар они направили против "анархистов" и покушений на собственность. Все помнят знаменитые отточенные фразы Верньо и других вождей Жиронды о необходимости защитить собственность и "убить анархию". Но они поняли это и в плане позитивном, т.е. поняли, что, не присоединившись хоть в какой-то мере к уравнительному натиску, ни одна власть не устоит в этот критический момент. Отсюда - попытка жирондистов предпринять некоторые шаги в этом направлении. В литературе почти не отмечено, что с января-февраля 1793 г. именно жирондисты много раз выступали в Конвенте с речами и предложениями уравнительного характера. Ролан предложил 9 января 1793 г. дробить национальные имущества, чтобы "уничтожить возмутительное неравенство состояний". О том же говорили Бюзо, Клавьер и другие. Жирондисты начали и разработку законов о продаже эмигрантских имуществ, о разделе общинных земель.

Но они ничего не смогли сделать реально; они смогли лишь нащупать и поставить проблему, но не решить ее. Они и не могли ничего сделать в рамках своего общего курса борьбы с демократией и решительной зашиты всех крупнособственнических элементов. В этом и раскрывалась ярчайшим образом социальная природа этой партии, социальный состав тех сил, на которые опирались блестящие ораторы и публицисты Жиронды.

Зато уравнительные требования, шедшие "снизу", от трудовой массы, были хотя бы отчасти поняты и подхвачены другой политической партией - якобинцами - и стали одним из элементов их социальной политики. Это важное свидетельство иной, чем Жиронда, социальной природы этой партии.

Я не буду говорить об апрельской (1793 г.) Декларации прав, предложенной Робеспьером, о ней много сказано в литературе. Отмечу другой факт, не менее важный, на него обратил внимание Е.Н.Петров; он верно писал: "Поворот в политике якобинцев, происшедший в апреле, привел их... к формулировке некоторых общих положений и конкретных требований по аграрному вопросу, и у якобинцев появляется сформулированная в самом общем виде аграрная программа"²⁴. Это не было делом Робеспьера. Но ошибочно было бы сводить все якобинство, даже "робеспьеристского" направления, к одному Робеспьеру. Другие якобинцы выступали по этим вопросам в Конвенте и его комитетах.

Эти наметки аграрной программы содержали ясные уравнительные идеи; имелся в виду равный раздел общинных земель, раздел крупных ферм, продажа враздробь эмигрантских имуществ. Пока якобинцы были не у власти - это были только обещания. Но когда якобинцы оказались у кормила государственного управления, эта программа в известной мере стала реальной политикой, причем буквально на следующий день после изгнания Жиронды из Конвента. 2 июня 1793 г. изгнали вождей Жиронды из Конвента, а 3 июня на повестку дня Конвента встали два вопроса, вокруг которых уже больше года шла острая борьба: о разделе общинных земель и об отчуждении мелкими участками земель эмигрантов. А уже 3 и 10 июня оба предложения стали законом.

Ж.Лефевр отметил эту важную особенность аграрной политики монтаньяров: "Вместо того, чтобы в первую очередь повести борьбу с остатками феодальных прав, [монтаньяры]... стали - и это знаменательный факт! - издавать декреты, которые должны были открыть доступ к собственности наиболее обездоленным крестьянам"²⁵. Но дело не ограничилось этими первыми мерами, не буду говорить о вантозовских декретах - они не были исполнены, хотя они тоже характерны. Я упомяну о законах, которые хотя не последовательно, но реально исполнялись и о которых почти не упоминает наша литература, и в том числе проф. Ревуненков (он, очевидно, просто не осведомлен о них, так как прямо писал в статье в "Новой и новейшей истории", что якобинцы в своей аграрной политике ни в чем не изменили порядок отчуждения национальных имуществ). 25 июля 1793 г. новый большой закон об эмигрантских землях подтвердил и развил положение закона от 3 июня о дроблении этих земель. Наконец, в ноябре-декабре 1793 г. якобинцы пересмотрели в пользу крестьян порядок отчуждения всех вообще национальных имуществ. Тремя законами - 22 ноября, 4 и 24 декабря - они распространили на церковные и иные национальные земли порядок, установленный для эмигрантских земель в смысле дробления и рассрочки платежей.

Я не ставлю вопроса об ограниченности этих мер и о том, насколько последовательно они были исполнены. Важно само их наличие как несомненное свидетельство ясно выраженной уравнительной тенденции в аграрной политике якобинцев.

В какой мере эти и другие подобные факты воспринимались их творцами, исполнителями и современниками как воплощение определенной программы? Материалы убеждают, что именно так они мыслились и понимались, и притом на разных уровнях общественной лестницы.

Весьма характерен один из адресов Конвента от 2 февраля 1794 г.: "Ваше внимание должен привлечь закон о разделе общинных земель... Хорошее республиканское правительство должно все время стремиться к разделению собственности, к распространению ее на всех людей. Эта система, избавляя людей от опасности нищеты и от неравенства состояний, поддерживает их в состоянии взаимной независимости, не разрывая, однако, социальных связей". Типичен также адрес администрации департамента Пюи-де-Дом (октябрь 1793 г.): "раздел общинных земель... продажа эмигрантских имуществ мелкими участками, равный раздел наследств, принудительный заем ... все это должно искоренить на нашей земле богачей, наглость которых стала еще более невыносимой, чем заносчивость дворян и священников". А вот те же представления уже на уровне сельской коммуны. В одной деревне весной 1794 г. из-за общинных земель возник конфликт с бывшим сеньером; крестьяне заявили ему: он "должен знать, что в намерения нынешнего правительства входит отобрать богатства у богачей и не допускать больше крупной собственности", а потому он "должен подчиниться и принести жертвы".

Важно и то, что идеями и настроениями уравнительства была пронизана вся идейная и социально-психологическая атмосфера этого периода революции. Это находит свое выражение во многом, в частности, в том, каким новым смыслом наполняются привычные понятия. "Аристократ" - это понятие теряет строго сословную определенность - в сущности "аристократом", "подозрительным" оказывается вообще человек чрезмерно богатый. Понятие "эгоист", столь частое в документах эпохи, тоже меняет смысл. "Эгоист" - это не просто человек, равнодушный к общественным делам, но богатый, и именно поэтому равнодушный.

Обвинение в "эгоизме" и в защите богатых много значило в якобинское время: за это исключали при чистке из якобинских клубов. Вот пример: городок Сер в департаменте Кот-д'Ор, вантоз II года: "Гр-н Бонне-отец исключен единогласно, так как он уличен в том, что всегда был не только умеренным, но также сторонником бывших (дворян) и богачей..." Гр-н Менье исключен "как равнодушный эгоист и фанатик"; гр-н Габари исключен "как фанатик и эгоист".

Конечно, уравнительные настроения и требования исходили прежде всего от санкюлотов, их идеологов, их организаций. Но не только! Уравнительство в то время становится как бы официальной доктриной; обличение "алчного эгоиста", "порочного богача" становится вообще признаком благонамеренности, цивизма. Это было отмечено В.С.Алексеевым-Поповым. Вот пример: один из чиновников, посланных Комитетом в область Божоле в декабре 1793 г., считает нужным заявлять в донесении якобинскому депутату: "Как и ты, я ненавижу богатых; подобно тебе я их покарал". В местные народные общества он разослал текст новой республиканской присяги, один из пунктов которой гласил: клянемся "быть всегда прирожденными друзьями неимущего гражданина и непримиримыми врагами богатого эгоиста". Разумеется, далеко не все якобинцы в центре и на местах были сторонниками уравнительных идей, но эти идеи были очень распространены.

Таким образом, политика якобинской диктатуры объективно решала исторические задачи буржуазной революции, осуществляя, говоря словами Ленина, "национально-буржуазную программу тогдашней демократии". Вместе с тем субъективно эта политика была заострена не только против феодального класса, но и против верхов буржуазии; ей была свойственна антиэксплуататорская, а следовательно, и антибуржуазная направленность. Это находило выражение в "уравнительной тенденции". Но тем самым эта политика некоторыми аспектами безусловно выходила за рамки непосредственных ближайших, созревших уже вполне буржуазных целей.

Здесь, естественно, возникает вопрос о системе максимума. В.Г.Ревуненков полагает, что попытка нормирования также не выходила за рамки буржуазной революции. Так ли это?

Конечно, если мерить рамками современного государственно-монополистического капитализма, эта мера вполне вписывается в пределы бур­жуазного общества и буржуазной революции. Но ведь надо вписать проблему в контекст эпохи - конец XVIII в., исходить из существовавшего тогда характера товарного производства и рыночных отношений.

Что же такое система максимума? Это была грандиозная попытка подчинить государственному регулированию стихию товарного рынка в интересах малоимущего и неимущего потребителя. Я не касаюсь того, насколько точно он проводился в жизнь. Важно, что он стал законом, элементом государственной политики якобинской диктатуры.

Это была мера принципиального порядка, если рассматривать ее в рамках социальной борьбы XVIII в. вообще. Идея строгой регламентации сферы обращения была одним из основных требований народного движения XVIII в. еще до революции, а затем и во время нее. Уже до революции эта идея и практика противостояли экономическому либерализму, фритредерской позиции крупной буржуазии. Напомню, что, когда либеральный министр Тюрго ввел свободу хлебной торговли, в ответ вспыхнула "мучная война", а главным методом восстания была таксация хлебных цен. Позднее борьба народных масс за регламентацию проходит через все годы революции, начиная с 1789 г. Важно подчеркнуть, что идея регламентации была тесно связана с идеей уравнительной. В сущности то были два аспекта одной народной программы. Не случайно наиболее последовательные уравнители (Пьер Доливье, например) были одновременно горячими сторонниками максимума. Не случайно, что, когда якобинец Гужон в ноябре 1792 г. поставил в Конвенте вопрос о максимуме, он одновременно, в той же самой петиции поставил вопрос и о разделе крупных ферм (а во время якобинской диктатуры именно Гужон будет возглавлять Продовольственную комиссию, ведавшую проведением в жизнь максимума и реквизиций).

В самой идее регламентации был заложен тот же коренной принцип, что и в идее уравнительства: право индивида на существование выше права собственности и свободы распоряжения ею. Как известно, этот принцип всегда отвергала Жиронда. Но его уже в ноябре 1792 г. поддержали монтаньяры.

В условиях XVIII в. система максимума была ярчайшим примером того, что социальная политика якобинцев вышла за рамки ближайших, созревших уже вполне буржуазных целей. В самом деле, ведь этот закон подвергал строгому государственному контролю и приравнивал к преступлению свободное распоряжение собственностью и свободное отчуждение собственности.

Все сказанное выше, на мой взгляд, не вписывается в рамки той концепции об однородно буржуазном характере якобинской диктатуры, которую развивает В.Г.Ревуненков. Мне представляется, что социальная политика якобинцев свидетельствует о том, что за нею стоял именно блок, союз разнородных социальных сил.

Поэтому, если говорить предельно обобщенно, можно действительно сказать, что якобинская диктатура представляла и защищала интересы французского народа.

Но констатация этого факта, как мне думается, еще не есть реше­ние проблемы. Ибо сразу же возникает комплекс вопросов: какова социальная природа различных элементов этого "народа"? каким образом социальная разнородность "народа" отразилась в политической неоднородности якобинизма, его расколе на враждовавшие течения? Наконец, возникает и еще один важнейший вопрос - о политической, а следовательно и классовой, борьбе внутри тех социальных сил, которые логикой вещей объединились в определенный момент в едином "якобинском блоке".

В связи с этими вопросами не могут быть, конечно, сброшены со счетов те многочисленные факты, которые собраны А.Собулем, Р.Коббом и на которые опирается В.Г.Ревуненков. Я имею в виду следующее. Социальной политике якобинской власти была присуща уравнительная направленность. Но одновременно ей ведь было свойственно и антиуравнительное начало - в том смысле, что якобинская власть была враждебна радикальному эгалитаризму. Известны факты даже смертной казни за проповедь "аграрного закона" (достаточно напомнить так хорошо описанное Ж.Лефевром дело кюре Круасси). Отсюда возникает важная проблема характера уравнительного движения вообще в этот период.

Важно учитывать, что это движение было весьма разнородно. В рамках уравнительных идей существовали различные течения, связанные с классово разнородными элементами. Если говорить о собственно народной массе, о трудящихся "низах", то надо иметь в виду, что вовсе не было какой-то единой "санкюлотской" уравнительной программы; тем более неверно утверждение В.Г.Ревуненкова, что якобы "санкюлоты" были сторонниками радикального эгалитаризма. Против этого тезиса буквально вопиют даже цитаты, приводимые самим автором, если в них всерьез вдуматься и ясно понять, о чем там идет речь. Не было единой "санкюлотерии", были различные социальные группы и слои в трудящейся массе города и деревни с весьма различными требованиями и устремлениями.

Что касается самой "якобинской партии" в узком смысле слова, то здесь также уживались весьма различные идейные направления. Заслуживает изучения группа якобинских деятелей (Гужон, Колло д'Эрбуа, Билло-Варенн, из менее крупных - Дюкенуа, Изоре, Купе), которая, хотя и в различной мере, была ближе к социальным проблемам, чем, например, Робеспьер или Кутон.

Важен также вопрос о политической системе якобинской диктатуры, т. е. вопрос сочетания централизации власти и демократии для масс, вопрос о взаимодействии правительственных учреждений и народных организаций. Собуль превосходно показал всю противоречивость той централизации революционной власти, которую проводили якобинцы. Диктатура была объективно необходима. Но тут сказывались глубокие противоречия: с одной стороны, держали курс на союз с народными организациями, с другой - ограничивали самодеятельную активность этих организаций, прежде всего парижских секций. Известны постановления, принятые уже в начале сентября 1793 г., об ограничении работы секций, затем дальнейшие постановления, принятые осенью и зимой, о роспуске революционных армий (зимой провинциальных, весной - парижской), преследование их персонала и т.д.

Это подводит к проблеме якобинского террора. Террор - сложное явление. Конечно, это один из ярчайших примеров того, как якобинская диктатура воплотила в закон и государственную политику, и непосредственную практику, и, если угодно, психологию и идею народных масс. Ибо террор не был придуман Маратом или кем-либо другим. Террор пришел снизу. Его начали сначала проводить сами народные массы, не одевая, надо сказать, при этом белых перчаток. Известен стихийный народный террор летом 1792 г., известны сентябрьские события.

А.3.Манфред. Плеханов говорил, что террор начался с 14 июля.

А.В.Адо. Совершенно верно. Но я беру террор в узком смысле. В этом плане стихийный народный террор начинается собственно с убийства Фулона и Бертье. Якобинцы лишь ввели в рамки закона стихийную террористическую практику народных низов.

Но и применение террора оказалось противоречивым. Я имею при этом в виду не неизбежные деформации, возникавшие в условиях террористического режима, т.е. сведение личных счетов, слепое рвение неумных администраторов - все это было, но я имею в виду социальный аспект проблемы, преследование так называемых "ультрареволюционеров". В частности, работы Р.Кобба дают интересный материал о преследованиях якобинскими властями персонала "революционных армий"; преследовали людей из низов и в другой связи (вспомним Жака Ру, репрессии против стачек и т.п.). Был известный закон 21 мессидора I года об освобождении земледельцев, арестованных в качестве подозрительных (к закону побудило приближение жатвы). Есть списки подозрительных, составленные не в районах Вандеи и шуанерии, в которых мы найдем и поденщиков, и ремесленников, и издольщиков. Сложен вопрос о причинах репрессий, здесь многое просто следует изучить, но от этих фактов нельзя уйти, размышляя о якобинской диктатуре.

Все это я напоминаю в связи со следующей общей мыслью: мне представляется, что социальный блок, который мы условно называем "якобинским", с самого начала был не только формой единства, но и формой борьбы, острейшей социальной, классовой борьбы, которая шла в нем с начала и до конца якобинской диктатуры. Политика этой диктатуры была всегда некоторой равнодействующей, она формировалась в ходе этой борьбы и менялась в зависимости от того, какие социальные элементы завоевывали в данный момент большее влияние.

Меня очень привлекла мысль, высказанная С.Л.Сытиным в одной из его статей, о том, что до определенного момента эта борьба оказывала не центробежное, а центростремительное воздействие, способствовала формированию блока социальных сил, но лишь до определенного момента. В конечном же итоге она вела к разрыву.

Все это подводит к трагедии Термидора. Несомненно, Термидор был результатом наступления контрреволюционной буржуазии; но следует, как мне кажется, учитывать и другую сторону дела - он был также и результатом краха уравнительных иллюзии низов, их разочарования, нараставшей социальной изоляции якобинской власти.

А.3.Манфред. Нам надо от поры до времени осмысливать с точки зрения новых фактов, которые дает наука, с точки зрения накопленного опыта, положения, которые казались раньше бесспорными. И сама попытка переосмыслить, взглянуть заново на ряд устоявшихся положений заслуживает поддержки с нашей стороны.

Я совершенно убежден, что в любом вопросе, в том числе и в решении проблем якобинской диктатуры, есть ряд вопросов, которые требуют нового понимания, новых раздумий. Но тот путь, по которому направилась данная дискуссия, мне, к сожалению, не представляется плодотворным. И вот почему: всякое движение вперед полезно, если оно отправляется от конкретного исторического материала, исходит из конкретных исследований. Можно вполне допустить, что длительное изучение какого-то периода может привести ученого, историка к выводу, который не совпадает с общепринятой точкой зрения; что же, это вполне возможно.

С.Л.Сытин ссылался на пример Эбера, как такого деятеля Французской революции, которые у нас вообще остались не изученными. Это не совсем так. Я напомню, что Р.М.Тонкова долгие годы изучала Эбера, но, когда завершила исследование, которое было запланировано как докторская тема, сама отказалась с ней выступать, настолько противоречивой оказалась проблема.

В случае с проф. Ревуненковым получилось иначе. По существу, если рассмотреть тот круг вопросов, который поднимает В.Г.Ревуненков, то это во многом уже изученные вопросы. Я не хотел бы давать почву для какого-либо резкого суждения, но это в какой-то мере построено на прошлом исторической науки.

Возьмите термин "маратизм". "Маратизм" - это не термин Ревуненкова, это - термин Г.С.Фридлянда, который был 35 лет назад известен в литературе и отклонен большинством историков. Вряд ли нужно его сегодня вновь возрождать. Понятие прямой демократии, которое занимает теперь такое большое место в статьях В.Г.Ревуненкова, также не впервые им введено; в 20-х годах этому была посвящена книга Старосельского, на эту тему им было написано большое исследование, которое не увидело свет.

Таким образом, то, что представляется новым, по существу новым не является. Берется какой-то забытый термин и вновь вводится в обращение. Движет ли это науку вперед? Ведь это построено не на исследовании, и тем самым ценность дискуссии снижается.

Первоначально у меня было впечатление, что пафос выступления В.Г.Ревуненкова направлен против террора, но, читая его книгу, я сталкивался с вещами, вызывавшими недоумения. Например, когда Ревуненков противопоставляет Н.М.Лукину - Н.П.Фрейберг. Это совсем несообразно, потому что все, кто помнит Лукина и Фрейберг, знают, что Фрейберг была ближайшей ученицей Лукина и противопоставление их просто не соответствует действительности.

Но по существу чем дальше входишь в рассмотрение вопросов, которые выдвинул В.Г.Ревуненков, тем становится досаднее. Например, я считаю, что это крайне неловкая ситуация, когда мы на 53-м году Советской власти должны защищать Марата. Может быть, Марата надо изучать, надо исследовать какие-то стороны его наследия, но, чтобы это было плодотворным, нужны новые материалы. А когда проф.Ревуненков пользуется нашим трехтомником Марата и комментариями В.М.Далина, т.е. источником, всем давно известным, то этого явно недостаточно для того, чтобы выдвинуть новую точку зрения на Марата. О Марате можно говорить много, но, видимо, чтобы судить о Марата, надо обращаться к первоисточникам. Пренебрежение этим отнюдь не способствует повышению уровня дискуссии, это скорее издержки дискуссии.

Если коснуться вопроса по существу, то надо сказать, что в изложении А.Адо мысли В.Г.Ревуненкова стали понятнее. А.В.Адо полагает, что главная идея проф. Ревуненкова - однородность буржуазной диктатуры. Возможно, это и так. В таком случае это дополняет его критику, направленную против террора.

В статье проф. Ревуненкова "Марат и мелкобуржуазная революционность" автор высказывает мысль, что эбертисты и "бешеные" унаследовали бунтарство Марата и его терроризм. Но и те и другие пытались применить маратовские методы для осуществления более передовой социальной, экономической и политической программы, чем программа Марата. Беда Марата в том, что он не дошел до прямой демократии. Такова точка зрения автора, который критикует Марата с левых позиций.

На этом вопросе позвольте задержать ваше внимание. Почти во всех статьях проф.Ревуненкова подвергается критике идея представительной демократии, и ей противопоставляется как более высокая форма - прямая демократия. Верно это или неверно? Я считаю, что исследователь должен додумывать свою мысль до конца. Он должен исходить из простых логических рассуждений, из анализа исторических условий и из определенного опыта. То, что пишет сам проф. Ревуненков о прямой демократии, мне не представляется соответствующим источникам того времени, о которых он говорит. У Эбера, на страницах "Пер Дюшена", можно найти наибольшее приближение к этой "непосредственной демократии". В чем же она заключалась? Это по существу требование народной расправы без судопроизводства. Вот во что фактически у Эбера превращается "прямая демократия". В ряде статей "Пер Дюшена" есть этот тезис: народ лучше решит, кого казнить, кого миловать. Это - призыв к разнузданному террору, ничем не ограниченному террору и самосуду. Но странно такие вещи противопоставлять как нечто более высокое и прогрессивное представительной демократии. Марат в этом смысле оставался на точке зрения правильного понимания исторической действительности, когда он требовал обуздания экстремизма.

Если отбросить словесную шелуху, что останется по существу за призывом Эбера к прямой демократии? Это призыв к крайнему экстремизму, ничем не ограниченному экстремизму, разгулу террора. Исторический опыт показал, что не "прямая демократия", а представительная демократия оказалась единственно жизненной формой народовластия.

Я хочу возразить Л.С.Гордону, который говорил, что Руссо создал учение о диктатуре, а якобинцы отступили от того, что им рекомендовал учитель. Мне представляется, что у Руссо не было учения о диктатуре, у него были общие идеи о диктатуре, и одна из особенностей якобинской диктатуры заключается как раз в том, что они пришли к новой форме власти ощупью, подталкиваемые к этому требованием жизни.

Если идея демократии была теоретически разработана Руссо в XVIII в., то о диктатуре говорилось очень мало и общо. И якобинцы пришли к понятию революционно-демократической диктатуры, идя дальше Руссо. Поэтому сказать, что якобинцы отступили от учения Руссо о диктатуре, мне представляется ошибочным, не соответствующим действительности. Наоборот, заслуга якобинцев заключается в том, что они сумели превратить мечтательную и созерцательную теорию Руссо, который был индивидуалистом, отшельником, боялся людей, - в действие, они взяли из его взглядов то, что у него было революционным, и сумели это сочетать с жизненной практикой, сплотив на некоторое время людей.

Я не могу согласиться с Л.С.Гордоном, когда он рассматривает якобинскую диктатуру, как направленную против неимущих. Политика якобинцев была противоречивой, она затрагивала в какой-то части и интересы неимущих, но в целом она защищала интересы народа.

Далее при обсуждении этих вопросов в центре внимания оказались городские санкюлоты. А ведь Франция была крестьянской страной. Судьбу Франции решали не городские санкюлоты, а крестьяне, и при оценке общего развития революции это нельзя упускать из виду. Иначе получается своеобразный перекос. К этому надо добавить еще одно соображение.

Нередко понятие "коммунистический" отождествляется с левым. По­лучается неудобно, когда у некоторых авторов Фоше, который оказался позже жирондистом, фигурирует как чуть ли не самый левый политический деятель. Как известно, в то время коммунизм не стоял в повестке дня. Эгалитарист Руссо подвергался яростным нападкам справа со стороны коммуниста Мабли. Реальные условия жизни не совпадают со схемой, которую мы произвольно начертили. В XVIII в. быть коммунистом, - если возможна такая эмоциональная оценка, - это не значило быть самым левым. Не все, что левее, было передовым. Клод Фоше в своих сочинениях делал какой-то шаг к коммунистическим идеям. Но это не мешало ему в политической борьбе участвовать в рядах правых. Поэтому такие упрощенные схемы не приносят пользы.

Здесь шла речь о близости взглядов В.Г.Ревуненкова со взглядами Даниэля Герена, разумеется, отнюдь не в смысле политической аттестации. Но каждому вольно выбирать союзников. Простое сопоставление текстов В.Г.Ревуненкова и текстов, которые мы встречаем у Герена, показывает, что здесь есть схожие мысли, схожий ход аргументации. И мысли проф.Ревуненкова плохи не потому, что они совпадают с мыслями Герена, а потому, что они неверны по своей сути, как неверна и точка зрения Герена.

Мы все сошлись на том, и я готов охотно присоединиться к сказанному здесь А.В.Адо, что якобинизм представляет собой блок. Мы давно отстаиваем эти взгляды, и их нет надобности менять. Но, приняв представление о якобинизме как о блоке, мы тем самым принимаем и идею о заложенных в нем противоречиях. Надо ли напоминать, что нельзя рассматривать эти процессы статически? Их можно понять, лишь рассматривая в динамике, в развитии. Действуют две силы - и центробежная, и центростремительная.

Заслуга якобинцев в том, что они сумели на каком-то определенном этапе сплотить основные классовые силы: во-первых, крестьянство, во-вторых, демократическую буржуазию и, в-третьих, городское плебейство. Но противоречия, заложенные внутри якобинского блока, усиливались, возрастали. Вот как, мне представляется, надо понимать якобинский блок. Если я даю для этого термина в качестве синонима понятие "народ", это не значит, что отменяется классовое членение этого блока. Но оно может быть заменено термином "народ", потому что, во-первых, эти классы представляли большинство нации и, во-вторых, для того чтобы опре­делить политику государственной власти, не нужно определять ее состав только по социальному происхождению ее деятелей, по анкетным исследова­ниям - у кого кто были родители. Надо исследовать, какие классы власть представляют.

Мне представляется, что для анализа якобинской диктатуры надо исходить из соотношения классов. Совершенно очевидно, что якобинская власть сумела победить иностранную контрреволюционную интервенцию и внутреннюю контрреволюцию, потому что ее политика отвечала инте­ресам основных передовых классов того времени - крестьян, городских плебеев, санкюлотов, демократической буржуазии. По мере того как эти интересы находили удовлетворение, выступали все сильнее противоречия, заложенные в самом блоке, и разрушалось единство.

Мне представляется, что было бы правильным обратить внимание на исследование вопроса о том, кто выиграл из этих классов, а мы этим не занимаемся. У нас остается не исследованным вопрос о положении буржуазии, того класса, который реально выиграл. Трагедия Робеспьера, руководителя якобинцев, и его друзей в том и заключалась, что они боролись за человеческое счастье, а на самом деле работали в пользу буржуазии.

Я не согласен с тем, что здесь говорилось, будто санкюлоты Робеспьера не поддержали. Во время 9 термидора, несмотря на то, что все официальные власти были против (Конвент), народ стихийно поднялся на защиту якобинцев; во всяком случае какая-то часть народа.

Этот процесс остается недостаточно исследованным исторически. Мы изучали, как подготовлялся Термидор. Остается изучить вопрос о перевороте, перешедшем в контрреволюционный террор, и особенно о роли буржуазии накануне и во время Термидора.

Мне представляется важным исследование этих вопросов. Вот те некоторые замечания, которые я позволил себе сделать.

А.В.Гордон. Я также задумывался над вопросом, почему в центре внимания не только нашей, но и мировой науки оказалась проблема якобинской диктатуры? Мне кажется, это связано с характером современной эпохи. Сейчас, когда особенно возрастает значение активности народных масс, внимание историков привлекают те события прошлого, в которых наиболее ярко запечатлелись выступления народа; конечно, особый интерес в этом отношении представляют периоды революций. А если взять Великую французскую революцию, то мы все придем к выводу, что наибольшее значение в истории народного движения имела якобинская диктатура. Наш интерес к проблемам якобинской диктатуры поэтому вполне закономерен. Но, с другой стороны, я должен сказать, что С.Л.Сытин прав, и наши споры связаны немало с тем, что недостаточно исследован предыдущий период Французской революции и даже предреволюционной эпохи.

Недостатки в изучении предреволюционной эпохи сказываются на наших представлениях о социальной структуре революционной Франции, о буржуазии, о крестьянстве, о санкюлотах. Мы должны яснее отдавать себе отчет в разнородности буржуазии, в разнородности общественных низов. Я всецело поддерживаю выступление С.Л.Сытина против представлений об однородности санкюлотерии, представлений, выразившихся в бытовавшей ранее во французской историографии, а теперь перекочевавшей к нам контроверзе "санкюлоты - якобинцы".

Продолжая мысль С.Л.Сытина, я скажу, что точно так же не учитывается в должной мере разнородность секционных организаций, когда В.Г.Ревуненков противопоставляет секционную организацию Якобинскому клубу и его филиалам как некую самостоятельную социально-политическую единицу. Это неправомерно. Занимаясь восстанием 31 мая, я увидел, что в Центральном революционном комитете, который возглавил восстание, действовали представители различных политических на­правлений. Первую скрипку в самом начале играл Дюфурни (которого Матьез отнес даже к дантонистам), после него выступил Варле; контраст разителен. Затем на первый план выходит Добсен - лидер секции Ситэ, за ним выступают Асенфратц - видный деятель Якобинского клуба, и Маршан - тоже член Якобинского клуба, но примыкавший скорее к левому крылу. Это показывает, что секционная организация даже на ее высшем уровне имела достаточно разнородный характер. А если обратиться к руководству непосредственно секций даже в Париже, то получается еще большая пестрота. Руководство такими секциями, как Май или Бут-дю-мулен, долго возглавляли прожирондистские элементы. Если перейти к провинции, то увидим еще более разительную картину. Контрреволюционные перевороты в Лионе и Марселе происходят под флагом выступления секций против якобинских клубов, против якобинских муниципалитетов. Руководители федералистских мятежей утверждали, что "якобинский режим - это господство клубов, а федералистский - господство секций".

Тут требуется конкретный анализ, но приведенный пример уже показывает, что противопоставлять секции как единое политическое начало якобинцам нельзя. За господство в секциях боролись представители различных политических направлений, и секционную организацию использовали не только революционные, но и контрреволюционные элементы, а среди революционных элементов была большая гамма оттенков с явным преобладанием якобинского спектра.

А.В.Адо уже говорил об односторонности построений В.Г.Ревуненкова. Мне кажется, односторонность его оценки якобинской диктатуры связана с его односторонностью в подходе к самой проблеме революционной диктатуры. Для него якобинская диктатура - это диктатура якобинцев, и поэтому вопрос о социальном характере якобинской диктатуры он пытается решить установлением социального происхождения якобинцев. В статье в сборнике "Ленин и историческая наука" (Л., 1970) В.Г.Ревуненков выясняет социальное происхождение членов Конвента - монтаньяров и сравнивает с происхождением членов Конвента - жирондистов. Получается тождество. Очевидно, такой подход заводит нас в тупик. Нам придется констатировать, что свержение жирондистов и переход власти к якобинцам не ознаменовались классовым сдвигом, а следовательно, не было и развития революции, ибо, по В.И.Ленину, прогресс революции связан с изменением соотношения классовых сил.

Преувеличивает В.Г.Ревуненков и значение данных К.Бринтона о социальном составе Якобинского клуба и афилиированных с ним народных обществ в провинции. Здесь он допускает вслед за Бринтоном и другую ошибку: оперирует данными о составе этих обществ в 1791 - 1792 гг. для характеристики якобинской "партии", тогда как известно, что господство в центральном и тем более провинциальных клубах удерживали в течение почти всего данного периода отнюдь не те группировки, которые вошли в историю под именем "якобинцев". И здесь подход В.Г.Ревуненкова приводит к игнорированию динамики развития революции и происходящих в ходе нее социальных сдвигов. Данные того же К.Бринтона показывают, что доля таких категорий, как "мелкие торговцы", "ремесленники", "крестьяне", возросла в 1794-1795 гг. в провинциальных обществах по сравнению с 1791 -1792 гг. больше чем на треть (с 46% до 62%). Если учесть, что в 1794 г., особенно после 9 термидора, происходил обратный процесс поправения народных обществ, то станет ясно, что степень демократизации их состава в 1793 г. была еще более высокой. Кроме того, нужно учесть происходившее в это время изменение социального характера таких категорий, как "чиновники" и "офицеры", благодаря чисткам государственного аппарата и армии от контрреволюционеров и социально чуждых элементов.

В целом же, используя все эти данные, нужно отдавать себе отчет в их ограниченном значении. Не следует забывать о том методологическом принципе, что для выражения мелкобуржуазных взглядов не обязательно иметь мелкую лавку. Определенный социальный слой или класс могут представлять в политике люди с иным социальным происхождением, и при этом, чем менее развит этот слой или класс в политическом и идеологическом отношении, тем таких представителей будет больше. Именно с таким положением мы сталкиваемся в эпоху Великой французской революции, в начальный период складывания во Франции классов капиталистического общества.

Для определения социальной природы якобинской диктатуры недостаточно суммирования данных о социальном происхождении ее политических руководителей - якобинцев. Нужно выявить стремления, интересы, настроения различных классов французского общества (прежде всего различных слоев народа) и, сопоставляя их с политикой революционного правительства якобинцев, попытаться определить, как они отразились в возникновении и особенностях революционного порядка управления. Если подойти таким образом, то можно наметить некоторые рубежи.

Маркс назвал террор Великой французской революции "плебейским способом борьбы". В последнее время сделана попытка разъединить революционный террор, противопоставить "якобинский террор", к которому не относятся слова Маркса, и "террор санкюлотский", террор организованный и террор стихийный. Насколько правомерна такая модель? Изучая народное движение лета 1793 г., я был удивлен, как мало мы находим в документах того времени, относящихся к народному движению, идею суда и расправы на месте. Происходило как бы изживание стихийного массового террора и настроений стихийного массового терроризма. Почему это происходило? Потому что они в какой-то мере воплощались в практику революционного порядка управления. Почему произошли сентябрьские события? Потому, что Чрезвычайный уголовный трибунал, который был создан для суда за политические преступления после восстания 10 августа 1792 г., фактически не работал.

Почему 10 марта 1793 г. появился декрет о создании Революционного трибунала? Под влиянием народного движения, которое грозило повторением сентябрьских событий. Почему он развернул свою деятельность после сентября 1793 г.? Потому, что народное движение захлестывало якобинцев и грозило вылиться в нечто подобное бывшему в 1792 г. Я хочу отметить и другую связь. Практика Революционного трибунала отличалась от обычного законодательства прежде всего тем, что там было только два возможных приговора - либо смертная казнь, либо оправдание. Других не было. А как практически обстояло дело в период сентябрьских событий? То же самое. Если человека признавали виновным, его тащили на фонарь, если нет, его отпускали, и толпа ликовала, носила его на руках и приветствовала. Мы видим, что психология стихийного революционного терроризма воплощалась даже в формах революционного судопроизводства.

То, что террор бил и по представителям народных масс, по самим массам, не подкрепляет тезиса о двух видах революционного террора: "народном и ненародном". Данные Д.Грира, на которые ссылается В.Г.Ревуненков, указывая, что в период революционного террора "много гибло народа", надо использовать осмотрительней. Если обратиться к тем же данным, то можно увидеть, что больше всего террор бил по народным массам на Западе ("Вандея") и в Лионе. В этих районах было вынесено более 90% всех смертных приговоров крестьянам и почти 80% приговоров тем, кого Д.Грир называет "рабочим классом". Это произошло потому, что в Лионе городские низы, а в районах Вандейских войн и шуанерии крестьянство и сельские ремесленники приняли участие в контрреволюционных выступлениях. Это трагедия народных масс, трагедия революции. Но мы должны отметить, что это были случаи, когда отдельные слои народа выступили против революции, против общих народных интересов. Правильно говорилось здесь, что террор бил не только по представителям народа, выступавшим против революции. Пострадали и отдельные представители революционного направления. В тюрьмах оказались и ремесленники, рабочие, недовольные максимумом заработной платы и реквизициями рабочей силы. Нужно анализировать причины этого явления с учетом буржуазного характера революции и противоречивости роли народных масс в буржуазных революциях. Но анализ этих противоречий, анализ противоречивости революционного террора не приведет к успеху при схематическом разделении его на две части.

А.В.Адо в свое время высказал интересную мысль, что антифеодальное аграрное законодательство якобинцев было воплощением "жакерии". Это можно проследить даже зримо. Читая о кострах, на которых жгли в 1793 г. грамоты, утверждающие сеньериальные права, нельзя не видеть отблеск пламени, в котором горели замки сеньеров. Связь непосредственная. Зачем было декретировать сожжение документов, в которых были записаны сведения не только о феодальных, а вообще о поземельных отношениях? Но крестьянство считало, что если будут уничтожены документы, то даже при поражении революции и возвращении сеньеров они не смогут подкрепить свои требования юридически, а тем самым затруднено будет восстановление феодальных порядков. И акт бунтовщический, противоречащий raison d'etat, превратился в акт революционной законности.

Признание исторически обусловленной буржуазной ограниченности якобинской диктатуры не исключает раскрытия в ее характере антибуржуазных черт, связанных с народным движением. Л.С.Гордон говорил, что аграрное законодательство якобинцев носило лишь характер борьбы против феодальной собственности. Однако до сих пор в современной буржуазной историографии эти законы рассматриваются как "грабеж". Это не случайно. Произошло покушение не только на феодальную собственность, но и на собственность вообще, в том числе и на буржуазную собственность. Дело было не только в нарушении принципа частной собственности. Пострадали прежде всего и совершенно конкретно те многочисленные буржуа, которые скупили дворянские земли вместе с сеньериальными правами.

А.Матьез, анализируя влияние народного движения на социально-экономическую политику Конвента, назвал законы о максимуме "восстанием массы бедняков против богатых". Эти законы не были парафразой таксации "старого порядка". В идее всеобщего максимума 1793 г. отразилась тенденция к широчайшему и радикальному вмешательству в социально-экономические отношения. Одна ферма, одна лавка, одна мастерская. Максимум цен, максимум доходов, максимум зарплаты - требовала петиция секции Санкюлотов в сентябре 1793 г.

А.В.Адо уже говорил здесь о воплощении в попытке регулирования экономики эгалитаристских устремлений масс и об антибуржуазных чертах такого регулирования. Требования о вмешательстве государства в различные виды социально-экономических отношений выражали различные слои французского народа. На силу революционной власти стремились опереться "испольщик" против "генерального арендатора", малоземельный крестьянин против землевладельца или фермера, мастер-ремесленник против крупного предпринимателя, бедняк, не имевший хлеба, против богача, им спекулировавшего, - одним словом, те слои, экономические позиции которых были слабее, которые проигрывали в единоборстве и рассчитывали компенсировать свою экономическую слабость силой коллектива, мощью государства.

Надо сопоставить то, что хотел народ, к чему было направлено народное движение, с тем, что осуществилось. Часто забывают при этом, однако, что те или иные положения народной программы не были воплощены в жизнь не из-за злой воли якобинских властей. Я бы хотел обратить внимание на то, что воплощались в жизнь такие требования, за которыми стоял более или менее широкий народный фронт. Иначе говоря, чем более широкий народный фронт стоял за тем или иным требованием, тем больше шансов было для его осуществления. Из программы, выдвинутой в петиции секции Санкюлотов, был декретирован максимум цен на предметы первой необходимости. За него выступали и низы города, и низы деревни.

То же самое было и в отношении регламентации агрикультуры. Городские низы выступали за то, чтобы сеять зерновые, считая, что распространение кормовых культур и трав лишит их хлеба. Поскольку максимум на хлеб был введен, городская беднота видела тут корыстное стремление уйти от соблюдения максимума. Ее поддерживало и крестьянство, причем не только низы крестьянства, но и, говоря современным языком, середняки. Почему? Потому, что видели, и в документах это неоднократно подчеркивается, что развитие травосеяния, лугов и пастбищ лишит их возможности арендовать землю и возможности приработка в труде по найму, ибо луговые культуры более экстенсивны, требуют меньших затрат труда, чем хлебопашество. В итоге требования о регламентации агрикультуры воплотились в революционный закон.

Но в требованиях народной программы было заключено и объективное противоречие. Максимум заработной платы входит в петицию секции Санкюлотов. Эта секция недаром получила свое имя. Она была на левом фланге секционного движения 93-го года. Тем не менее мы видим включение в ее петицию максимума заработной платы. Чьим интересам отвечало это требование? Верхам народа, т. е. элементам мелкой буржуазии. Это - ремесленники, мастера, которые были заинтересованы в ограничении роста заработной платы, связанного со сложившейся в результате мобилизации выгодной для рабочих конъюнктурой, так же как и в максимуме цен на сырье, требование которого тоже содержится в петиции секции Санкюлотов.

Значит, мы никогда не должны забывать, что в народе, или в "якобинском блоке", были слои с весьма противоречивыми интересами и самыми различными тенденциями развития. И в анализе этих противоречий, в анализе противоречивости народного движения содержится один из ключей в подходе к проблемам крушения якобинской диктатуры.

А.Собуль дал исчерпывающий материал для характеристики противоречий между политическим руководством якобинской диктатуры и народным движением. Действительно, на судьбу якобинской диктатуры большое влияние оказала буржуазная ограниченность в мышлении и деятельности якобинцев. Но дело не только в субъективной слабости якобинцев. Были и объективные причины распада якобинского блока, невозможности продолжительного существования якобинской диктатуры. Отмечая их, В.И.Ленин говорил об отсутствии крупной машинной индустрии, банков и т.д., о реакционном окружении Франции. Условий для развития революционно-демократической диктатуры в XVIII в. не было.

Заканчивая, я напомню ленинскую мысль, что для анализа явления нужно учитывать всю совокупность фактов, относящихся к данному явлению. И мне кажется, что причиной некоторого застоя в изучении проблем якобинской диктатуры явилось то, что было "не модно" рассмотрение нисходящей линии в истории революции. Изучение проблем Термидора в основном было закончено в 30-х годах. В последние годы я могу вспомнить только работу Я.М.Захера "Плебейская оппозиция накануне Термидора". Во-вторых, затушевывались антибуржуазные черты якобинской диктатуры, что препятствовало более глубокому пониманию роли народного движения в ее установлении. И третье: характеризуя противоречивость якобинской диктатуры, нужно учитывать противоречия внутри самого народного движения, породившего ее, противоречия внутри народа, "санкюлотов", носившие в зародышевом виде классовый, антагонистический характер.

Мне хотелось бы обратиться с призывом, чтобы больше писали о Великой французской революции, о якобинской диктатуре и чтобы больше эти работы публиковались. Мне кажется, что руководство сектора истории Франции, которое организовало этот симпозиум, сделает большой вклад в развитие исторической науки, если будет содействовать публикации хороших и разных работ по проблемам якобинской диктатуры.

А.Миркинд. С проблемами, которые сегодня обсуждаются, приходится сталкиваться каждый день. Те, кто читают курс новой истории, знают, что якобинская диктатура самой логикой вещей оказывается главной темой семинарских занятий в университетах на протяжении уже четверти века, а может быть и более. Так получается всегда в процессе преподавания.

Поскольку сама якобинская диктатура - один из контрапунктов истории вообще и французской истории в частности, то хорошо известно, что имеет место вторжение сюда и социологии, и философии и, конечно, искусства. Многие видели спектакль "Большевики", который идет в театре "Современник", на провинциальной сцене. Там во втором акте говорится о терроре при якобинской диктатуре.

Есть известная статья Е.Плимака, опубликованная в журнале "Новый мир", "Радищев и Робеспьер". Со статьей знакомы студенты, даже школьники старших классов, а также и учителя. И они задают многие трудные для неспециалистов, а может быть, и для специалистов вопросы.

Еще одна проблема: всем известная ленинская формулировка "якобинцы с народом" относится, очевидно, ко всем течениям внутри якобинства. Вместе с народом на разных этапах были и правые, и робеспьеристы, и левые, и "бешеные". Но, говоря о "якобинцах с народом", следовало бы подчеркнуть, что быть с народом - это значит выражать реальные интересы народа, может быть народом не всегда или не полностью осознанные, а осознанные его идеологами и политиками. Ибо ведь можно, увы, быть с народом, выражая, сознательно или неосознанно, иллюзии, предрассудки народа. И такое бывало в истории!

Очень интересна в выступлении тов.Сытина четкая формула "гениальная равнодействующая" в применении к Робеспьеру. Оптимальный же вариант - выражать реальные интересы народа и противодействовать его иллюзиям и предрассудкам. А может быть другой вариант: можно выражать реальные интересы народа и одновременно его иллюзии. При том пропорция между позитивным и негативным, наверное, менялась, как это не раз бывало в революции. Это все сложные проблемы, и в связи с развитием социальной психологии от них не уйти, даже на уровне преподавания новой истории в провинциальных вузах.

Еще один вопрос. Хорошо известны работы серии "Жизнь замечательных людей". Студенты читают с большим интересом биографии Марата, Дантона, Робеспьера. И в этой связи возникает у преподавателей и студентов вопрос - была ли грань, за которой классовая борьба в условиях якобинской диктатуры перешла на каком-то этапе в борьбу фракционную? В научно-популярной литературе об этом не сказано, а студенты спрашивают. И они вправе ожидать также и определенных нравственных оценок деятельности якобинцев осенью и зимой 1794 г., в частности Робеспьера.

Студенты спрашивают и так, "хорошо или плохо", иначе говоря, способствовало ли развитию революции такое событие, как казнь Дантона? До сих пор в наших учебниках, да и в других работах, говорится, что эти события сузили социальный базис якобинской диктатуры. Следовательно, они пошли не на пользу революции, а, наоборот, приблизили термидорианский переворот. Как ни неприятно звучат слова "однозначный ответ", есть ситуации, применительно к которым такой ответ необходим. Думается, это относится и к казни Дантона.

И последняя проблема - я прочитал две статьи С.Сафронова (Ленинградский институт имени Герцена) о Шометте. Там говорится о зародыше коммунистических идей у С.Марешаля, поскольку Марешаль и даже Шометт высказывались за обобществление средств производства. Это рассматривается как коммунистическая идея. Но возникает некоторое сомнение: нет ли здесь в оценке взглядов Марешаля и Шометта смешения средств и целей. Не находимся ли мы в данном случае в плену у французской традиции, а может быть и французской лексики, учитывая, что слово "коммунизм" произошло от французского "commune". Ведь от этого корня во французском языке много слов, обозначающих понятие "общий", "общность".

В "Манифесте Коммунистической партии" есть тезис, что коммунистическое общество - это общество, где свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. Известно положение, что обобществление средств производства - это средство для построения коммунистического общества, общества, свободного от всяких форм материального и духовного гнета.

В "Манифесте Коммунистической партии", в III главе, рассматриваются различные виды ненаучного, домарксова социализма - реакционный социализм с его разновидностями, буржуазный или консервативный социализм. Мы хорошо знаем, что это не социализм, что это - мнимый социализм. Вместе с тем мы относим к коммунизму, пусть даже с оговорками "патриархальный", "уравнительный", "аграрный", различные формы домарксова коммунизма. При этом в нашем сознании нет "негативного подтекста", адекватного тому, который применим к формам домарксова социализма, подвергнутым критике в "Манифесте Коммунистической партии". Тем самым различным формам домарксова коммунизма XVIII в. мы волей-неволей даем некоторую "индульгенцию", тогда как мы не даем ее, идя за "Манифестом Коммунистической партии", всем формам домарксова социализма XIX в.

Может быть, это и не имеет прямого отношения к якобинской диктатуре, но это связано с трактовкой идейного наследия Великой французской революции.

Заключительное слово А.3.Манфреда

Я думаю, что обсуждение поставленных вопросов было очень полезным.

Сначала придется дать справку, почему мы обсуждаем спорные проблемы без участия В.Г.Ревуненкова. Профессора Ревуненкова директор института и я приглашали принять участие в двух предшествовавших дискуссиях, которые были организованы в ноябре 1969 г.; ему было послано приглашение и сейчас. Наконец, помимо официального приглашения, я ему написал письмо, в котором предложил предоставить возможность либо содоклада, либо дать время для выступления без каких-либо ограничений. В.Г.Ревуненков не ответил. После того как все наши возможности были исчерпаны, мы стали обсуждать вопрос в том составе, который здесь сложился. Иначе мы поступить не могли.

Теперь по существу вопроса. Мы несем определенную ответственность не только за состояние специального раздела науки, которым мы занимаемся, но в какой-то мере несем ответственность и за общее состояние исторической науки. История Великой французской революции принадлежит к тем отраслям исторической науки, которые являются традиционными для русской и для советской исторической науки, по которым в определенный период русская или советская наука лидировала в мировой науке или, по крайне мере, занимала весьма значительное место.

Общеизвестно то влияние, которое оказали на развитие исторической науки в свое время труды русской исторической школы. Столь же известно то влияние, которое имели труды первых советских историков, и прежде всего Н.М.Лукина, непосредственно и на Матьеза, и на других французских историков. Я склонен думать, что даже и сейчас, при всех наших недостатках, мы все-таки какое-то влияние оказываем и на состояние французской исторической науки. Чтобы не быть голословным, я позволю себе напомнить, что в течение последних трех лет мы четырежды вели дискуссию с французскими специалистами в этой области истории, Я имею в виду дискуссии с Собулем, Годшо, Рейнаром, Мазориком и рядом других. Я думаю, что не проявлю здесь нескромности, если скажу, что эти дискуссии, может быть, были небесполезными и не прошли бесследно для французских историков.

Если мы, в частности, обратимся к работам нашего друга А.Собуля, то нельзя не учитывать того, что и сам Собуль совершает эволюцию на наших глазах; он совершенствует, изменяет свои точки зрения, как и полагается настоящему ученому, который, работая дальше, может пересмотреть свои взгляды. То противопоставление санкюлотерии якобинцам, которое было у Собуля раньше, теперь уже в известной мере пройденный этап. В этом противопоставлении чувствовалась прежде всего неловкость, которая заключалась в том, что якобинцы - это понятие по­литическое, а санкюлоты - социальное. И если вначале Собуль пытался превратить санкюлотерию в определенное политическое понятие, то сейчас он от этого уже отходит. И последняя книга Собуля, где он говорит о крестьянстве, тоже отражает в какой-то степени результаты того творческого общения, которое существует между нами и французскими учеными.

Я говорю о Собуле, но, может быть, это относится и к другим. Я позволил себе об этом сказать для того, чтобы напомнить о нашей ответственности за напечатанное, что к нашим выступлениям прислушиваются, что мы пишем не для собственного удовольствия. Мне представляется это весьма важным напомнить, особенно накануне Московского конгресса, где мы встретимся со специалистами по истории Франции.

Надо сказать, что в этой двухдневной дискуссии, которая в значительной мере была связана с работами В.Г.Ревуненкова, к сожалению, иногда приходилось обращаться к вопросам, давно разрешенным. Ведь в конце концов специалистам неудобно доказывать, что эбертисты и "бешеные" не одно и то же, а в статьях, о которых шла речь, они идут рядом. Специалисты знают, что эбертисты были непримиримыми врагами "бешеных", как это ни неловко, об этом приходится напомнить. Но перейдем к главному.

Я думаю, что дискуссия, которая здесь происходила и которую я нахожу весьма содержательной, действительно выполнила стоявшую перед нами задачу. Ведь мы хотели в какой-то мере сблизить точки зрения. Я думаю, что это обсуждение было полезно, потому что в ходе его был выяснен ряд спорных или неясных вопросов, было высказано много интересных мыслей и формулировок.

А.В.Адо успешно попытался наметить то, в чем мы все единодушны. Я думаю, что нам не надо устанавливать обязательно "железные" формулировки, но в каких-то больших главных вопросах мы, большинство участников симпозиума, оказались на позициях более или менее близких, что, конечно, не исключает дальнейших изысканий каждого из нас. Было бы опасно, если бы мы не поощряли самостоятельных исследований, которые могли привести к дальнейшим научным результатам.

Тов.Миркинд поставил конкретные вопросы о Дантоне и говорит, что требуется однозначный ответ. Но такой однозначный ответ вряд ли был бы полезен. Бывают ситуации, в которых однозначный ответ не является лучшим, он упрощает, не дает полноты представления о предмете. Иногда требуется оценка многосторонняя, развернутая, которая отражает явления во всей сложности и противоречивости. Это относится к Дантону. Мне кажется, одним из важных элементов нашей сегодняшней дискуссии было именно то, что явления были поняты в их противоречивости и сложности. Здесь не было попыток упростить сложные вопросы и было доказано, что невозможны однозначные краткие формулы, которыми можно ответить на все вопросы.

Дискуссия показала большую сложность проблемы, которая исключает возможность легких кавалерийских рейдов. Французская революция стала такой отраслью науки, которая требует больших трудовых затрат. Надо войти в тему, чтобы в ней разобраться; а для того, чтобы разобраться в существе предмета, требуется провести большую предварительную работу, поднять огромные пласты, накопленные за многие годы.

В ходе дискуссии мы сумели наметить некоторые общие и важные положения. Во-первых, все мы признаем якобинскую диктатуру высшим этапом революции, мы ее трактуем именно так, на что справедливо обратил внимание А.В.Гордон. Мы говорим о якобинской революционно-демократической диктатуре, а не о диктатуре якобинцев. Несмотря на формальное словесное сходство, это не одно и то же.

Во-вторых, мы все солидарны и единодушны в том, что рассматриваем якобинство как блок классово разнородных сил, демократической буржуазии, крестьянства, плебейства, который на определенном этапе двигал революцию вперед. Признавая якобинскую диктатуру как диктатуру блока, мы тем самым отвергаем одностороннюю и упрощенную трактовку якобинской власти как однородной буржуазной диктатуры.

Признание этого обстоятельства приводит нас к третьему выводу, в котором все мы солидарны, - к важной констатации того, что в самой природе этого блока были заложены внутренние противоречия и только на основе их анализа, их динамики и можно исследовать историю якобинской диктатуры.

Наконец, мы признаем, и все согласны в том, что якобинцы выполнили важнейшую историческую задачу, о которой нельзя забывать, - они спасли и отстояли революционную Францию от иностранной интервенции. Это - та непреходящая заслуга, которая им принадлежит. И вряд ли кто сможет отрицать, что якобинцы способствовали спасению Франции от иностранного нашествия, что, выполняя важные социальные задачи, якобинцы выполнили и важнейшую национальную задачу.

Есть еще один важный вывод, который напрашивается в результате состоявшегося обмена мнений, - вывод, что дальнейшая разработка проблем Французской революции требует конкретно-исторических исследований.

Обмен мнениями, который здесь состоялся, был необходим, так как накопились некоторые неясные или нерешенные вопросы. Эти общие вопросы мы обсудили, рассмотрели, а сейчас наступает этап конкретных исследований. Я позволю себе высказать свое мнение. Мне кажется, что важнейшая задача заключается в том, чтобы исследовать роль буржуазии и крестьянства в эпоху якобинской диктатуры.

Почему появилось сразу много работ о левых силах, плебействе, санкюлотах? Потому что это было белым пятном в изучении Французской революции. С этой точки зрения работы Собуля, Кобба, Адо, Далина, Иоаннисяна отвечали объективной потребности рассмотрения и исследования неизученной роли левого крыла. И теперь, когда эта задача в какой-то мере решена, стоит новая важная задача - выявить те силы, которые свалили якобинцев, изучить развитие внутренней борьбы в якобинском блоке. Эта внутренняя борьба находится в прямой связи с соотношением классовых сил. И здесь открывается широкое поле для исследований, которые обещают быть плодотворными.

Позвольте в заключение принести благодарность докладчику и выступавшим на нашей дискуссии товарищам: А.В.Ефимову, Л.С.Гордону, Т.Г.Солтановской, С.Л.Сытину, А.В.Адо, А.В.Гордону, А.М.Миркинду.

Историю Великой французской революции изучали многие поколения ученых. Посвящен­ная ей историческая литература поистине не­объятна. Но и в наше время научное истолкова­ние этого величайшего события в новой исто­рии Европы еще весьма далеко от своего завер­шения. В историографии этой революции идут длительные, горячие споры, причем не по ка­ким-либо частностям или деталям, а по глав­ным, коренным вопросам данной темы. Споры вызывает уже вопрос о хронологиче­ских рамках первой французской революции. Когда эта революция началась, когда кончи­лась, да и была ли во Франции конца XVIII в. одна революция или несколько? На эти вопро­сы в исторической литературе давались и да­ются самые различные ответы. Еще в либеральной историографии XIX — начала XX в. сложилось представление о Вели­кой французской революции как об одной и единой революции («глыбе» — по выражению Клемансо), прошедшей в своем развитии ряд этапов. Правда, о хронологических рамках ре­волюции и ее внутренней периодизации истори­ки спорили. Французские историки периода Реставрации (Ф.Минье, А.Тьер), которые, соб­ственно, первыми увидели в этой революции классовую борьбу между буржуазией и дворян­ством, понимали под нею период 1789— 1814гг., т.е. считали и консулат, и империю Наполеона закономерными этапами развития революции¹. А.Олар, глава буржуазно-республиканской школы в историографии Французской революции, сложившейся на ру­беже XIX и XX вв., отказывался признавать «императорский деспотизм» фазой революции и ограничивал ее периодом 1789—1804 гг.² Представители известной «русской школы» историков Французской революции (Н.И.Кареев, Е.В.Тарле) исключали из числа этапов развития революции и консулат, т.е. понимали под нею период 1789—1799 гг.³

Что касается внутренней периодизации Французской революции, то Олар, например, делил ее на четыре этапа: конституционная мо­нархия (1789—1792), которую он характеризо­вал как «буржуазный порядок, основанный на имущественном цензе»; демократическая рес­публика (1792—1795), представлявшаяся ему временем, «когда народ отнял у буржуазии ее политические привилегии»; буржуазная респу­блика (1795—1799), когда «политические при­вилегии буржуазии были вновь восстановле­ны»; плебисцитарная республика (1799—1804), когда произошло усиление исполнительной власти.

Н.И.Кареев выделял в десятилетии 1789—1799 гг. два основных этапа, гранью между ко­торыми считал переворот 9 термидора II г. (27 июля 1794 г.). Первый период он характери­зовал как период «развития революционного движения, достигающего своего кульмина­ционного пункта в эпоху террора», а второй — как «начало реакции, мало-помалу приводя­щей к бонапартовскому военному деспотиз­му»⁴.

В новейшей французской буржуазной исто­риографии возобладала тенденция делить ре­волюцию конца XVIII в. либо на ряд вполне са­мостоятельных революций («революция 14 июля», «революция 10 августа», «революция 31 мая», «революция 9 термидора» и др.), либо на ряд автономных революций, т.е. революций, совпадавших во времени, но развивавшихся вполне самостоятельно («дворянская револю­ция», «буржуазная революция», «крестьянская революция», «санкюлотская революция»). На­чало такому подходу положил леворадикаль­ный историк А.Матьез, главные труды кото­рого вышли в 20-е годы. Матьез считал, что во Франции конца XVIII в. произошли четыре по­следовательно сменявшие друг друга револю­ции: дворянский бунт 1787 г., буржуазная рево­люция 1789 г., демократическая и республикан­ская революция 10 августа 1792 г., революция 31 мая 1793 г., представлявшаяся ему попыт­кой осуществления социальной демократии. Крайне идеализируя Робеспьера, Матьез видел в перевороте 9 термидора конец революции (т.е., как ему представлялось, конец всего ци­кла революций)⁵.

Современные французские буржуазные ис­торики Ф.Фюре и Д.Рише давно и начисто отвергали «традиционное» (т.е., по их мнению, «устаревшее») представление о революции кон­ца XVIII в. как о «единой» революции, к тому же революции антифеодальной, ускорившей развитие Франции по капиталистическому пу­ти. Они предлагают «новую интерпретацию» этой революции как якобы оказавшей пагубное влияние на дальнейшее развитие капитализма в стране и представлявшей собой переплетение трех совпавших во времени, но совершенно различных революций: революции либерально­го дворянства и буржуазии, отвечавшей как ду­ху философии XVIII в., так и интересам капита­листического развития; архаичной по своим це­лям и результатам крестьянской революции, не столько антифеодальной, сколько антибуржуа­зной и антикапиталистической; революции санкюлотской, враждебной капиталистической концентрации и потому по существу своему ре­акционной. Эти авторы утверждают, что из-за народного движения, «движения нищеты и гне­ва», революция «сбилась с пути», что ее «зане­сло», особенно на этапе якобинской диктатуры, и что лишь переворот 9 термидора положил ко­нец «отклонению» революции от ее либеральных и буржуазных задач⁶. Книга Фюре вос­производит в самой крайней форме некоторые идеи А.Токвиля и особенно И.Тэна, ненависть которого к Парижской Коммуне 1871 г. опре­делила его подход к якобинизму. Фюре доба­вил к этому еще яростную враждебность к боль­шевизму. Но все это требует особой критиче­ской статьи.

В марксистской историографии Француз­ская революция рассматривается как сложный, многосторонний, но внутренне единый про­цесс, прошедший через определенные этапы своего развития. Правда, хронологические рамки революции и в марксистской литературе определялись по-разному.

К.Маркс и Ф.Энгельс разделяли представ­ление историков периода Реставрации о первой французской революции как революции 1789—1814 гг. Это явствует из многих их высказыва­ний. Так, например, в работе Маркса «Восем­надцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852) мы читаем: «Революция 1789—1814 гг. драпирова­лась поочередно то в костюм Римской респу­блики, то в костюм Римской империи»⁷. А вот что писал Энгельс в работе «Внешняя политика русского царизма» (1890): «Победа над Напо­леоном была победой европейских монархий над французской революцией, последней фазой которой являлась наполеоновская империя»⁸. В развитии самой революции Маркс и Эн­гельс видели восходящую линию, вершиной ко­торой была якобинская диктатура. Главной особенностью восходящей линии революции они считали то, что на каждом ее следующем этапе к власти приходили все более радикаль­ные группировки буржуазии, все более возра­стало влияние народных масс на ход событий, все более последовательно решались задачи буржуазно-демократического преобразования. Напротив, смысл переворота 9 термидора Маркс и Энгельс видели в том, что демократи­ческие элементы буржуазии были отстранены от власти, с влиянием народных масс на зако­нодательство и управление было покончено, а развитие революции направлено по пути, вы­годному исключительно буржуазной верхушке общества. «27 июля Робеспьер пал, и началась буржуазная оргия», — писал Энгельс⁹.

Правление Наполеона Маркс и Энгельс рассматривали как один из важнейших этапов утверждения во Франции буржуазных обще­ственных порядков, подчеркивая одновремен­но, что именно в ходе наполеоновских войн феодальные отношения были подорваны почти по всей Западной Европе. «Камилль Демулен, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст, Наполеон... — писал Маркс, — осуществляли в римском ко­стюме и с римскими фразами на устах задачу своего времени — освобождение от оков и уста­новление современного буржуазного общества. Одни вдребезги разбили основы феодализма и скосили произраставшие на его почве фео­дальные головы. Другой создал внутри Фран­ции условия, при которых только и стало воз­можным развитие свободной конкуренции, экс­плуатация парцеллированной земельной со­бственности, применение освобожденных от оков промышленных производительных сил нации, а за пределами Франции он всюду раз­рушал феодальные формы в той мере, в какой это было необходимо, чтобы создать для бур­жуазного общества во Франции соответствен­ное, отвечающее потребностям времени окру­жение на европейском континенте»¹⁰.

В.И.Ленин, уточняя и развивая Марксову теорию буржуазно-демократической револю­ции, выдвинул положение о бонапартизме как особой форме буржуазной контрреволюции, внеся тем самым определенную поправку и в Марксову периодизацию первой французской революции. «История Франции показывает нам, — писал он, — что бонапартистская контр­революция выросла к концу XVIII века (а по­том второй раз к 1848—1852 гг.) на почве контрреволюционной буржуазии, прокладывая в свою очередь дорогу к реставрации монархии легитимной. Бонапартизм есть форма правле­ния, которая вырастает из контрреволюцион­ности буржуазии в обстановке демократиче­ских преобразований и демократической рево­люции»¹¹.

В советской исторической литературе дол­гое время господствовало представление о Ве­ликой французской революции как революции 1789—1794 гг. Переворот 9 термидора долго оценивался некоторыми нашими историками не просто как реакционный буржуазный пере­ворот, направивший развитие революции по нисходящему пути, а как «конец революции», что искажало всю дальнейшую картину собы­тий. «9 термидора было последним днем революции, — писал, например, А.З.Манфред. — С гибелью Робеспьера... закончилась последняя глава Великой французской революции»¹². Но в известном коллективном труде советских ученых «История Франции» подчеркива­ется, что первая французская революция закон­чилась отнюдь не 9 термидора. «Этим днем за­кончилась поступательная линия в развитии ре­волюции, — читаем мы там, — начался ее упа­док, завершившийся установлением личного, авторитарного режима Наполеона Бонапар­та»¹³.

Видные зарубежные историки-марксисты В.Марков и А.Собуль также выделяют в ходе развития Французской революции не только ее восходящую, но и нисходящую фазу, гранью между которыми они считают переворот 9 тер­мидора. «Захват власти термидорианской бур­жуазией, — пишут они, — завершил не револю­цию, а ее восходящую фазу, вершиной которой была... якобинская диктатура»¹⁴.

Мы полагаем, что Великая французская революция охватывает не четверть века (1789—1814), как это принималось в историче­ской науке при жизни К.Маркса и Ф.Энгельса, и не пятилетие (1789—1794), как это представ­лялось многим советским историкам, а десяти­летие 1789—1799 гг., причем она развивалась сначала по восходящей, а затем по нисходящей линии.

Аристократическая «предреволюция» 1787—1788 гг. послужила своеобразной прелюдией к революции, а наполеоновский консулат 1799—1804 гг. стал ее эпилогом¹⁵.

Основными вехами поступательного разви­тия революции были три парижских народных восстания: восстание 14 июля 1789 г., которое сломило абсолютизм и привело к власти круп­ную либерально-монархическую буржуазию (конституционалистов); восстание 10 августа 1792 г., которое фактически низвергло монар­хию и привело к власти республиканскую круп­ную буржуазию (жирондистов); восстание 31 мая — 2 июня 1793 г., которое низвергло господство Жиронды, хотевшей республики толь­ко для богатых, и передало власть в руки «наи­более последовательных буржуазных демокра­тов— якобинцев эпохи великой французской революции»¹⁶.

Якобинцы представляли революционное крыло тогдашней французской буржуазии, спо­собное осуществлять политику союза с наро­дом, а Жиронда — ее оппортунистическое кры­ло. Именно в этом видел существо различий между Горой и Жирондой В.И.Ленин, кото­рый писал: «...Представители передового клас­са XX века, пролетариата, т.е. социал-демократы, разделяются на такие же два крыла (оппортунистическое и революционное), на ка­кие разделялись и представители передового класса XVIII века, буржуазии, т.е. жирондисты и якобинцы»¹⁷.

Ленин высоко ценил заслуги якобинцев, давших «лучшие образцы демократической ре­волюции и отпора коалиции монархов против республики»¹⁸.

Ленин особенно подчеркивал связь якобин­цев с народом (причем уточнял: именно в 1793 г.!), видя в этом источник их силы в борьбе против внутренней контрреволюции и ино­странных интервентов. «Историческое величие настоящих якобинцев, якобинцев 1793 года, со­стояло в том, — писал он, — что они были «яко­бинцы с народом», с революционным боль­шинством народа, с революционными передо­выми классами своего времени»¹⁹. Однако су­щество ленинской оценки якобинцев не исчер­пывается указанием на их тесную связь с наро­дом в 1793 г. Ленин видел не только сильные стороны якобинцев, не только их заслуги, но и их слабости, их ошибки, которые обусловили в дальнейшем их отрыв от народа и крушение якобинской диктатуры. Он ссылался именно на опыт якобинцев периода 1793—1794 гг. как на доказательство того, что «мелкобуржуазная демократия не способна удержать власти, слу­жа всегда лишь прикрытием диктатуры бур­жуазии, лишь ступенькой к всевластию буржуа­зии»²⁰. В буржуазной историографии якобинской диктатуре даются самые различные оценки: от сугубо негативных до более взвешенных и даже идеализированных, апологетичных. Наиболее злостную карикатуру на «правительство терро­ра» (как обычно именуют якобинскую диктату­ру буржуазные историки) создал И.Тэн, отразив­ший в своих трудах по истории первой Фран­цузской революции тот страх перед револю­цией как таковой, который внушила француз­ской буржуазии Парижская Коммуна 1871 г.²¹ Тэн представил якобинскую диктатуру как систему насилий и убийств, при помощи кото­рой якобинское меньшинство захватило власть и удерживало ее вопреки якобы воле большин­ства нации. Тэн особо подчеркивал, что эта си­стема была направлена своим острием против знатных и богатых. Обстановку во Франции тех лет он рисовал в таких тонах: «Вот, с одной стороны, вне закона, в изгнании, в тюрьме, на эшафоте — избранная часть населения Фран­ции, почти все люди благородного происхо­ждения, богатые, заслуженные, выдающиеся умом, культурой, талантом и прочими до­стоинствами, и вот, с другой стороны, над законом, во всем могуществе — безответствен­ные диктаторы, подонки всех классов, шарла­таны, звери и преступники»²².

А.Олар признал неисторичным подобное огульное отрицание у создателей «режима тер­рора» иных мотивов, кроме стремления к вла­сти и грабежу. Сам он видел в нем своеобраз­ный режим общественного спасения, вызван­ный к жизни иностранным нашествием и вну­тренними мятежами. Олар решительно отверг тезис Тэна о «господстве черни» при Робеспье­ре. «Своего рода историческая иллюзия, — писал он, — заставила казаться правительство Робеспьера и второго Комитета общественно­го спасения... опирающимся главным образом на парижскую чернь. В действительности же если оно и заботилось о прокормлении этой черни с целью предупредить мятежи (чего оно и достигло)... то, с другой стороны, этот же Ко­митет неуклонно применял поистине буржуа­зные законы против коалиций рабочих»²³.

Если Олар подчеркивал преимущественно патриотическую направленность в деятельно­сти «правительства террора», то Матьез припи­сывал этому правительству далеко идущие пла­ны социального переустройства. Матьез утвер­ждал, что Робеспьер и его партия стремились «поднять до социальной жизни всех вечно обездоленных»; что они «хотели использовать тер­рор для нового переустройства собственно­сти»; что когда они принимали вантозские де­креты, то перед их умственным взором стояла «республика, построенная на принципе равен­ства, без богатых и бедных». «Робеспьер пошел дальше политической демократии. Он шел к со­циальной революции, и это было одной из при­чин его падения», — заключал он²⁴.

Но всякое искажение истории мстит за себя. Представив якобинскую диктатуру подлинно народной по своему характеру, а ее социально-экономическую политику — отвечающей инте­ресам всех обездоленных, Матьез оказался не в состоянии научно объяснить такой бесспор­ный исторический факт, как наличие «плебей­ской оппозиции» к робеспьеровскому правите­льству, которую он изображает в самом пре­вратном свете.

«Бешеные», которые первыми осознали ог­раниченность социально-экономической поли­тики якобинцев и подвергли ее справедливой критике, являлись для Матьеза «сеятелями по­дозрений, зачинщиками насилий и анар­хии»²⁵. Матьез утверждал, что Робеспьер «ока­зал революции значительную услугу, освобо­див ее от демагогии "бешеных"»²⁶. Матьез до­казывал, что и эбертисты критиковали робеспьеровское правительство отнюдь не потому, что они защищали более передовую социаль­ную программу. «Но большинство из них, — писал он, — жаждало не столько осуществить ту или иную социальную программу, сколько удовлетворить свое честолюбие и мстительную злобу. У них не было, строго говоря, никакого представления о социальной политике. Эбер отличался в этом отношении крайним убо­жеством мысли»²⁷.

Эти несправедливые оценки характеризуют определенную предвзятость самого Матьеза, который не мог допустить, что на известном этапе революции должны были оформиться ре­волюционные течения, идущие дальше робеспьеристов, и что именно эти течения выража­ли интересы городской и сельской бедноты.

Советские историки всех поколений высоко оценивали историческую роль якобинцев и якобинской диктатуры. Но уже классовая природа якобинства понималась ими по-разному. Н.М.Лукин, который своей книгой о Робес­пьере, изданной в 1919 г., положил начало спе­циальным исследованиям советских ученых в области изучения Французской революции, видел в якобинцах партию мелкой буржуазии, опиравшуюся на поддержку крестьянско-плебейских масс. Я.М.Захер первоначально разделял эту точку зрения, но в дальнейшем пришел к выводу, что якобинцев нужно рассма­тривать как представителей революционной буржуазии в широком смысле этого слова, включая и определенные слои крупной буржуа­зии. А.3.Манфред отказывался признавать якобинцев представителями только тех или иных слоев буржуазии и понимал под ними партию блока мелкой и средней буржуазии, крестьянства и плебейства²⁸.

Н.М.Лукин считал долгом историка-марксиста дать Робеспьеру четкую классовую характеристику. «Его оценка Робеспьера, — писал он, — будет далека как от злостной кари­катуры Тэна, так и от безоговорочной аполо­гии Амеля. Для него Робеспьер прежде всего — представитель определенного класса»²⁹. Н.М.Лукин упрекал Матьеза именно в том, что он отказывался видеть в Робеспьере «выра­зителя интересов определенного класса — мелкой зажиточной буржуазии», что у него Ро­беспьер, «этот наиболее подлинный представи­тель демократии», стоит «выше всех классов», что для него «существуют только интересы ре­волюции»³⁰. Напротив, А.3.Манфред считал ошибоч­ным искать для Робеспьера «точный социаль­ный эквивалент и жесткую этикетку, причисляя его к той или иной категории средней или низ­шей буржуазии. Лучше всего, если мы скажем, что Робеспьер представлял и защищал интере­сы французского народа в революции», — утверждал он³¹.

По-разному определялся у нас и характер якобинской диктатуры. Н.М.Лукин и его ученики рассматривали якобинскую диктатуру как своего рода «диктатуру низов», т.е. как рево­люционную власть, созданную без участия крупной буржуазии и направленную не только против феодальной реакции, но в известной ме­ре и против самой буржуазии, против ее выс­ших слоев. Напротив, Я.М.Захер отстаивал положение о буржуазной природе якобинской диктатуры и подчеркивал, что она слагалась не только как орудие подавления роялистско-жирондистской контрреволюции, но и как ору­дие обуздания и подчинения буржуазии плебей­ского движения.

Н.М.Лукин представлял себе якобинскую диктатуру как власть одной только мелкой бу­ржуазии, которую поддерживали и на ко­торую оказывали влияние крестьянско-плебейские массы. «Власть остается в руках «низших слоев тогдашней буржуазии», руково­дящее положение в правительстве сохраняется за робеспьеристами, партией революционной мелкой буржуазии», — подчеркивал он³². На­против, А.З.Манфред утверждал, что после победы восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. «власть в стране перешла от жирондистской буржуазии к блоку демократической буржуа­зии, крестьянства и плебейства»³³, т.е. к трем классам.

А.Л.Нарочницкий впервые в нашей лите­ратуре показал, что среди монтаньяров име­лось сильное и влиятельное правое крыло, вы­ражавшее интересы определенной части круп­ной и средней буржуазии, преимущественно той, которая нажила свои капиталы в годы ре­волюции. К этому крылу он причислял не толь­ко дантонистов, но и таких деятелей, как Камбон, Барер и «великие специалисты» Комитета общественного спасения — Карно, Р.Ленде и Приёр из Кот-д'Ор. «Это были буржуазные деятели, смелые и энергичные, — писал он, — но совершенно чуждые каких-либо мелкобуржуа­зных уравнительных идей в области экономиче­ских отношений. Они решились на временное установление революционной диктатуры и на уступки народу ради победы над коалицией, за­щиты и укрепления буржуазной Франции»³⁴.

Что касается группировки Робеспьера и Сен-Жюста, которая заняла с лета 1793 г. ру­ководящее положение в Комитете общественного спасения, то А.Л.Нарочницкий указывал на то, что при всех свойственных этой группи­ровке умеренно-уравнительных тенденциях она все же стояла ближе к буржуазии, чем к народ­ным массам. «Робеспьер, — писал он, — вовсе не был сторонником полного равенства имуществ и хотел лишь уничтожить нищету. С этой точ­ки зрения Робеспьер стоял гораздо ближе к представителям богатой буржуазии, чем к радикальным уравнителям из плебейской среды»³⁵.

Господством буржуазии и верхних, зажи­точных слоев мелкой буржуазии в Конвенте и во всех без исключения правительственных комитетах А.Л.Нарочницкий и объяснял то обстоятельство, что при всем том большом влиянии, которое оказали народные массы на политику якобинской диктатуры, эта политика «никогда не была чисто мелкобуржуазной или чисто плебейской, а всегда оставалась связан­ной с задачами капиталистического развития Франции. Она подтверждает то положение, что якобинцы в целом были наиболее смелыми и решительными представителями револю­ционного класса своего времени — буржуа­зии»³⁶.

«Бешеные» и эбертисты также оценивались в нашей литературе по-разному. Для Я.М.Захера понятия «плебейское движение» и «бешеные» полностью совпадали. Вплоть до последних лет своей жизни (когда он стал более справедливо оценивать эбертистов) этот исто­рик считал, что выразителями интересов и ру­ководителями парижских санкюлотов, плебса, были «бешеные», одни только «бешеные». «Санкюлоты, или плебейские массы в целом, — вот тот социальный слой, интересы которого представляли Жак Ру, Варле, Леклерк», — утверждал он³⁷.

С.Л.Сытин характеризует Жака Ру, Варле и Леклерка как «предпролетарских революцио­неров» и пытается доказать, что борьба плебей­ских масс Парижа летом 1793 г. за установле­ние максимума (твердых цен на товары) раз­вертывалась «под руководством Ру и Леклер­ка». Эбертистов этот автор считает «мелкобур­жуазными революционерами», представителями «одной из группировок левых якобинцев», а Парижскую коммуну 1793—1794 гг. без оби­няков объявляет «мелкобуржуазной»³⁸. Иначе оценивает «бешеных» и эбертистов А.Л.Нарочницкий. «Можно считать, что за «бешеными» шла лишь незначительная часть плебейства, — пишет он. — Главная масса го­родской бедноты шла за Парижской коммуной и эбертистами... За их [Шометта и Эбера] спи­ной стояли многочисленные массы городских ремесленников, рабочих, бедноты»³⁹. А.Л.Нарочницкий обратил внимание также и на то, что парижский плебс, санкюлоты, име­ли мало сторонников в Конвенте и совсем не были представлены в правительственных коми­тетах. «Но главные силы и непосредственные вожаки плебейства, — писал он, — находились вне Конвента и вне Комитета общественного спасения — источник влияния плебейских масс был в секциях Парижской коммуны, в клубах, народных обществах и революционных коми­тетах»⁴⁰.

В последние два-три десятилетия за рубе­жом опубликован ряд трудов историков-марксистов, посвященных парижским санкю­лотам и их взаимоотношениям с правитель­ством якобинской диктатуры. Наибольшую из­вестность из этих трудов приобрело фунда­ментальное исследование Альбера Собуля «Парижские санкюлоты во II году», вышедшее первым изданием в 1958 г. и с тех пор неодно­кратно переиздававшееся во Франции и переве­денное на многие иностранные языки⁴¹. Значе­ние этой книги Собуля, а также работ Вальтера Маркова, Дж.Рюде и других ученых заключает­ся не только в том, что они существенно расши­ряют наши представления о парижских санкю­лотах, но и по-новому ставят некоторые корен­ные вопросы истории Французской революции, такие, например, как вопрос о роли Коммуны Парижа в революции, о характере якобинской диктатуры и другие.

Собуль проводит четкое различие между якобинцами и санкюлотами, понимая под пер­выми представителей революционной буржуазии, а под вторыми — широкие массы неиму­щих и низшие слои мелкой ремесленной бур­жуазии. «Существовало социальное противоре­чие между якобинцами, вышедшими почти ис­ключительно из рядов буржуазии — мелкой, средней и даже крупной, с одной стороны, и санкюлотами — с другой»,— пишет он, под­черкивая одновременно, что под санкюлотами надо понимать не только наемных рабочих и подмастерьев, но и ремесленных мастеров, мелких лавочников и другие мелкособственни­ческие элементы⁴².

Собуль собрал большой и в значительной своей части свежий документальный материал, характеризующий социально-экономические и политические взгляды санкюлотов, а также обстоятельно проанализировал взаимоотноше­ния между санкюлотами и правительством якобинской диктатуры. Этот материал со всей очевидностью показывает, что санкюлоты и якобинцы, борясь совместно против роялистско-жирондистской контрреволюции, по-разному понимали коренные социальные и по­литические проблемы своего времени, причем взгляды санкюлотов являлись более передовы­ми и более отвечали интересам дальнейшего развития и углубления буржуазно-де­мократической революции, чем взгляды яко­бинцев. Правда, этого последнего вывода сам Собуль не делает. Наоборот, он пытается дока­зать, что социальные идеалы санкюлотов были несовместимы с потребностями капиталистиче­ского развития Франции, а их политические идеалы — с потребностями обороны страны и необходимостью диктатуры в интересах об­щественного спасения. Однако факты и мате­риалы, которые собрал Собуль, говорят сами за себя.

Санкюлотское движение было далеко от выдвижения требований ликвидации частной собственности и замены ее коллективной со­бственностью. Ремесленные мастера и мелкие лавочники были фанатично привязаны к своей собственности, а наемные рабочие и подмасте­рья, жившие бок о бок со своими хозяевами и подвергавшиеся повседневному идеологиче­скому воздействию с их стороны, сами мечта­ли стать собственниками. Но к крупной собст­венности помещиков и капиталистов они от­носились с нескрываемой враждебностью. «Являясь непосредственными производите­лями, — пишет Собуль, — они считали, что только личный труд узаконяет собствен­ность. Они мечтали об обществе мел­ких собственников, где каждый владел бы своим полем, своей мастерской, своей лав­кой»⁴³.

Противоречивость подобной социальной программы, ее мелкобуржуазность очевидны. Но столь же очевидно и ее революционное зна­чение. Идея равенства мелких собственников, утопичная сама по себе и даже реакционная, если речь идет о социалистической революции, наиболее полно и последовательно выражает задачи буржуазно-демократической револю­ции, когда речь идет прежде всего о том, чтобы покончить с крупной феодальной собственно­стью⁴⁴. Эта социальная программа была наце­лена не на то, чтобы помешать развитию капи­тализма в стране, как это полагают многие со­временные французские историки, а на то, что­бы направить это развитие по самому выгод­ному для народа пути, по так называемому «американскому пути», по которому Фран­цузская революция сделала лишь первые ша­ги⁴⁵.

Столь же передовые идеи выдвигали санкю­лоты и в политической области. Господствуя на высшем этапе революции в Коммуне Пари­жа и парижских секциях, санкюлоты практико­вали свои особые приемы осуществления демо­кратии, которые являют нам концепцию демо­кратии, совершенно отличную от ее буржуаз­ной концепции. Во-первых, санкюлоты не счи­тали, что роль народа в управлении государ­ством должна ограничиваться лишь избранием депутатов в Конвент и местные органы власти. Они отстаивали право избирателей давать наказы своим депутатам, контролировать их дея­тельность и, в случае надобности, отзывать их. Во-вторых, санкюлоты считали, что правом голоса, правом занимать общественные долж­ности и другими политическими правами могут обладать лишь «чистые граждане», т.е. те, кто доказал свою верность революции или по меньшей мере ничем себя не скомпро­метировал. Граждан, которых подозрева­ли во враждебном отношении к революции, лишали политических прав, а иногда и просто изгоняли из общих собраний секций. К этому нужно добавить, что именно парижские сек­ции осуществляли подлинно «плебейский террор», т.е. тот террор, который был на­правлен не только против дворян и реакци­онных священников, но в известной мере и против самой буржуазии, ее верхних слоев.

По нашему мнению, политические порядки, сложившиеся в 1792—1794 гг. в Коммуне Пари­жа и парижских секциях, представляли собой не что иное, как зачаток той самой «диктатуры низов», чертами которой Н.М.Лукин и его ученики ошибочно наделяли якобинскую дик­татуру. Это была власть действительно «низших классов», т.е. мелкой ремесленной буржуа­зии и тогдашних рабочих. Это была власть, ко­торая сочетала применение насилия против врагов революции с обеспечением самой широ­кой демократии для народа, для трудящихся. Это была власть, которая оказывала боль­шое влияние на Конвент и фактически при­обрела значение «второй власти» в государст­ве⁴⁶.

Что касается якобинской диктатуры, то Собуль справедливо видит в ней революционную буржуазную власть, которая в борьбе против роялистско-жирондистской контрреволюции опиралась на народ, на народные организации, но которая не могла примириться с социальны­ми и политическими тенденциями, проявивши­мися в парижских секциях. «Народные приемы осуществления демократии, — пишет он, — были несовместимы с образом действия и кон­цепциями буржуазии, они угрожали ее интере­сам и ее господству. Это противоречие могло быть разрешено в объективных условиях той эпохи лишь путем обуздания парижских сек­ций. Но это сломило порыв народного движе­ния, приведшего к власти Революционное пра­вительство и поддерживавшего его. Так про­кладывался путь к Термидору, разбившему народную мечту об эгалитарной республике»⁴⁷.

Якобинская диктатура действительно была высшей ступенью в развитии Французской ре­волюции. Ее историческая роль огромна. Именно она довела до самого конца и юриди­чески закрепила великое дело уничтожения феодальных порядков во французской деревне, подавила роялистско-жирондистскую контрре­волюцию и организовала победу над коали­цией европейских монархов. Исторически вы­нужденным было и временное ограничение формальной демократии, и применение такого острого оружия политической борьбы, как тер­рор. По нашему мнению, якобинская диктату­ра была все же революционной диктатурой бу­ржуазного типа. Она облегчила возможность как для зажиточного, так в известной мере и для среднего крестьянства увеличить свою со­бственность за счет конфискованных владений церквей и дворян-эмигрантов, которые стали распродаваться на более льготных условиях. В пользу же крестьянской бедноты, не имевшей средств для покупки земли на торгах, предпри­нимались лишь частичные, половинчатые ме­ры, которые мало что меняли в ее положении. Максимум на товары (твердые цены), введен­ный под давлением народных «низов», она до­полнила максимумом на заработную плату, фактически снижавшим заработки рабочих и вызвавшим их сильное недовольство, даже стачки, которые сурово подавлялись. Ограни­чения демократии и оружие террора применя­лись не только против дворянско-буржуазной реакции (что было совершенно необходимо), но и против радикальных плебейских элемен­тов, против «бешеных», против эбертистов. Именно буржуазная ограниченность револю­ционной якобинской власти, ее растущий от­рыв от народных «низов» и создали предпосыл­ки для термидорианского переворота, совер­шенного теми элементами буржуазии, которые выступали вообще против всяких уступок наро­ду в социальной области.

Прологом Термидора явились казни жерми­наля II г. (март—апрель 1794 г.), когда погибли Эбер, Шометт и другие руководители Париж­ской коммуны, подвергшейся после этого чист­ке и утратившей те черты, которые делали ее зачатком власти общественных «низов». Совершив этот пагубный для судеб революции акт, якобинское правительство лишилось дове­рия и поддержки парижских санкюлотов, что и позволило перерожденцам и нуворишам сравнительно легко свергнуть его 9 термидора.

Еще Н.М.Лукин подметил, что именно в результате событий марта-апреля 1794 г. «рас­падается блок между робеспьеристской мелкой буржуазией и "общественными низами"... Казнь эбертистов сопровождалась разгромом важнейших массовых организаций (внепарла­ментского типа — Парижской коммуны, Клуба кордельеров, революционной армии), на кото­рые опиралась якобинская диктатура. Робеспьеровцы переставали быть "якобинцами с на­родом, с революционным большинством наро­да". Это означало ослабление самого револю­ционного правительства и ускорение его гибе­ли»⁴⁸.

К такому же выводу приходит и А.Собуль. «Драма жерминаля была решающей, — пишет он. — Осудив в лице руководителей корделье­ров народное движение в его своеобразных формах, революционное правительство оказа­лось во власти умеренных... Нажав на все пру­жины, оно еще некоторое время могло проти­востоять их натиску. Но в конце концов оно по­гибло, не сумев обрести поддержки и доверия народа»⁴⁹.

Движение революции по нисходящей линии, начавшееся 9 термидора и окончательно закре­пленное поражением парижских санкюлотов в жерминале и прериале III г. (апрель — май 1795 г.), завершилось государственным перево­ротом 18 брюмера VIII г. (9 ноября 1799 г.), в результате которого во Франции установился личный, авторитарный режим Наполеона Бо­напарта, переросший в дальнейшем в новую разновидность монархии буржуазного типа.

Нисходящая линия революции не представ­ляла собой отступления в сторону феодального прошлого, напротив, она означала укрепление и дальнейшее развитие социальных порядков, покоящихся на частной капиталистической собственности и системе наемного труда. Эта линия предполагала лишь одно: подавление на­родного движения, отстранение народных масс от всякого участия в управлении государством, ограничение демократических прав и свобод. Именно в этом буржуазия видела гарантию своих социальных привилегии, но именно это обернулось в конечном итоге против нее самой, проложив путь сначала к империи Наполеона, еще буржуазной по своему существу, а затем и к реставрации полуфеодальной монархии Бурбонов. Что касается «наполеоновской эры» (1799—1814), то ее нельзя ни отождествлять с эпохой революции, ни отрывать от нее. Ре­жим Наполеона — это действительно «бона­партистская контрреволюция»⁵⁰, которая лик­видировала и республику, и последние остатки демократических свобод, но которая вместе с тем закрепила и упрочила все социальные за­воевания революции, выгодные буржуазии и зажиточному крестьянству. Столь же двой­ственную роль играл этот режим и на междуна­родной арене. В ожесточенной борьбе с коали­циями европейских монархий (по меньшей ме­ре на ее начальных этапах) наполеоновская Франция не только грабила страны Европы, не только захватывала их территории, но и под­рывала в них феодальные отношения, способ­ствовала утверждению в них буржуазного строя. Яркую и точную характеристику этой эпохи дал В.И.Ленин, который писал: «Импе­риалистские войны Наполеона продолжались много лет, захватили целую эпоху, показали необыкновенно сложную сеть сплетающихся империалистских отношений с национально-освободительными движениями. И в резуль­тате история шла через всю эту необычно бога­тую войнами и трагедиями (трагедиями целых народов) эпоху вперед от феодализма — к "сво­бодному" капитализму»⁵¹.

Революция конца XVIII в. во Франции зна­меновала собой крутой поворот не только в истории этой страны, но и во всемирной исто­рии — поворот от феодализма к капитализму и буржуазной демократии. В этом заключались и ее историческое величие, и ее ограниченность. Эта революция освободила трудящихся лишь от феодальных форм эксплуатации и угнетения, заменив их другими, свойственными буржуаз­ному обществу.

В этом отношении характерны аграрные итоги революции. Еще совсем недавно в нашей исторической и экономической литературе можно было встретить утверждения, что во Франции конца XVIII в. аграрный вопрос был решен самым выгодным для крестьянства образом. «Мелкая земельная собственность стала господствую­щей формой землевладения» — так характери­зовал аграрные итоги Французской революции Д.П.Прицкер⁵². Ф.Я.Полянский также дока­зывал, что в результате Французской револю­ции «восторжествовал крестьянский путь раз­вития аграрного капитализма»⁵³.

В новейших исследованиях историков-марксистов аграрные итоги Французской рево­люции оцениваются иначе. В годы революции произошло наиболее крупное в истории Франции перемещение земе­льной собственности. Были конфискованы и проданы с торгов сначала земли церкви и ко­ронные земли, а затем и земли дворян-эмигрантов. Но главные выгоды из этих про­даж извлекли не трудящиеся крестьяне, а го­родская и сельская буржуазия. Мелкая кре­стьянская собственность избавилась от феода­льных уз и выросла количественно. Все же она не стала господствующей формой землевладе­ния. Дворянство сохранило в своих руках зна­чительную часть земли (ибо эмигрировали да­леко не все дворяне). В большой степени выро­сло крупное буржуазное землевладение. Рево­люция не только не ослабила, но укрепила крупное землевладение, утратившее свой бы­лой феодально-сословный характер и получив­шее типично буржуазное правовое оформле­ние. Основная масса мелких и мельчайших кре­стьян вышла из революции, испытывая острую земельную нужду. Характерной чертой аграр­ного строя Франции стало сосуществование мелкого крестьянского хозяйства и крупной бу­ржуазно-помещичьей собственности, земель­ный голод крестьянства и его зависимость от буржуазии.

Сохранение в сельском хозяйстве Франции в XIX в. таких отсталых, консервативных форм капиталистической эксплуатации, как половни­чество, мелкая аренда и т.п., было связано именно с тем, что революция конца XVIII в. не обеспечила крестьянскую бедноту землей. Крупному собственнику было гораздо выгод­нее не заводить собственного, технически оснащенного хозяйства, а дробить свои земли и сда­вать их в аренду безземельным и малоземель­ным крестьянам на самых кабальных усло­виях⁵⁴.

Революция конца XVIII в., освободив фран­цузских крестьян от феодального гнета, вместе с тем положила начало их ограблению и зака­балению капиталистами, помещиками, кулака­ми.

Историки-марксисты наших дней оказы­вают решительный отпор попыткам современ­ных буржуазных «реинтерпретаторов» прини­зить историческое значение Великой француз­ской революции и исказить роль народа в ней. Вместе с тем они справедливо подчеркивают социальную ограниченность этой революции, ее глубокое отличие от Великой Октябрьской социалистической революции 1917 г. в России, провозгласившей переход к такому обществен­ному строю, где полностью уничтожены все и всякие формы эксплуатации человека челове­ком на основе частной собственности.

За последние два-три десятилетия изучение фактической истории Французской революции продвинулось далеко вперед. Выявлены новые исторические факты, новые матерbалы, оставав­шиеся неизвестными предшествовавшим поко­лениям ученых и заставившие по-новому взгля­нуть на ряд важных проблем этой революции. Особенно велики успехи в изучении народных движений эпохи революции, достигнутые прежде всего благодаря трудам историков-марксистов, как зарубежных (А.Собуль, Дж.Рюде, В.Марков и др.), так и советских (А.В.Адо, А.Д.Люблинская, А.Р.Иоаннисян и др.). «В итоге впервые с такой полнотой и конкретностью были показаны самостоятель­ные, специфические устремления и револю­ционные действия народных низов во время ре­волюции, сила их социально-уравнительного порыва, его несовместимость с интересами и желаниями всех имущих, включая и наиболее передовые в политическом плане элементы французской буржуазии»⁵⁵.

Новый, более высокий уровень изучения фак­тической истории Французской революции за­ставил по-новому подойти и к проблеме «диктатуры низов», отождествлявшейся ранее в на­шей литературе с якобинской диктатурой. В на­стоящее время накопилось достаточно доказа­тельств того, что якобинская диктатура пред­ставляла собой революционную буржуазную власть, которая опиралась в борьбе с роялистско-жирондистской контрреволюцией на широ­кие народные массы, шла на известные уступки им в социальной области, но которая вместе с тем решительно обуздывала радикальные плебейские элементы, такие, как «бешеные» или эбертисты. Не подтвердились выводы мно­гих наших ученых, что, перейдя с осени 1793 г. к политике массового террора, якобинцы яко­бы усвоили «плебейскую линию» в революции. «Плебейская линия» — это не только и не столь­ко террор, сколько и главным образом линия на раздробление крупных поместий и ферм, на уравнение имуществ, на наделение неимущих собственностью, т.е. та линия, которую защи­щали и «бешеные», и эбертисты, но которая на­толкнулась на сопротивление всей буржуазии, в том числе и революционной якобинской бур­жуазии. Что касается вантозских декретов, в которых А.Матьез, а за ним и многие наши ученые увидели попытку робеспьеристов раз­дробить крупную собственность, наделить не­имущих собственностью, то такие крупные историки, как Ж.Лефевр и А.Собуль, а в на­шей литературе А.Л.Нарочницкий и ряд дру­гих, пришли к более обоснованному выводу о том, что эти декреты представляли собой лишь правительственный маневр с целью пари­ровать уравнительную агитацию плебейских группировок⁵⁶.

В зарубежной исторической литературе А.Собуль, а в нашей отечественной литерату­ре автор настоящего очерка⁵⁷ пришли к выво­ду, что зачатком власти общественных «низов» во Французской революции следует считать знаменитые парижские секции и Парижскую коммуну 1792—1794 годов, в которых господ­ствовали санкюлоты, плебс, и которые прово­дили действительно «плебейскую линию» в ре­волюции.

Новая трактовка «революционного правле­ния» 1793—1794 гг., включавшего в себя как буржуазную диктатуру якобинцев, сложив­шуюся на базе Конвента и его комитетов, так и зачатки специфически санкюлотских форм власти в муниципальной организации Парижа, оказавших большое влияние на Конвент и фак­тически приобретших значение «второй вла­сти» в государстве,— эта новая трактовка встре­тила возражения со стороны А.3.Манфреда и ряда других советских историков⁵⁸.

Споры по различным проблемам истории Великой французской революции, начавшиеся очень давно, продолжаются и в наше время.

А.В.Гордон. Спустя четверть века можно подвести некоторые итоги того знаменательного явления в мировой историографии Великой французской революции, которое получило название "ревизионистского наступления", одним из важнейших направлений которого была подчеркнутая "деякобинизация" революции. Наиболее очевидным следствием стал мощный поток литературы как "ревизионистской", так и "классической" ориентации. Очевидны и расширение тематики исследований, и введение в научный оборот новых пластов исторической информации, и внедрение перспективных методик.

Беспокоит тот своеобразный теоретический вакуум, который образовался вместе с кризисом классической интерпретации буржуазной революции. В господствующей сейчас ее парадигме революционный процесс как бы распался на три части: автономную "крестьянскую революцию" Лефевра, движение городских низов, изученное Собулем, и "революцию элит". Для воссоздания целостности процесса требуется либо углубление этой схемы, чтобы она вместила противоположные во многом устремления и действия различных социальных сил, либо разработка альтернативных схем.

Плодотворным может стать применение цивилизационного подхода. За последние десятилетия накоплен значительный материал, позволяющий сосредоточиться на культуре как осевой линии многообразных процессов, происходивших в различных сферах изменяющегося общества. В историко-культурном аспекте исследователями рассматриваются сдвиги в материальной и духовной сфере, в экономике и политике, среди элит и низов, на уровне идеологии и обыденного сознания. В "классической историографии" познавательные возможности культурно-исторических исследований были методологически ограничены жестким классовым подходом, сводившим многообразные проявления в этой области к классовым интересам и особенностям социально-экономического положения буржуазии. Революция рассматривалась как торжество "буржуазной" культуры или цивилизации. Между тем утверждавшаяся в революционном процессе цивилизация поддается определению и по своему общечеловеческому содержанию, как стадия мирового цивилизационного процесса, цивилизация Нового времени¹¹.

Цивилизационное значение революции общепризнано. Оно утвердилось и в марксистской историографии; однако история, рассматриваемая сквозь призму объективирующего ее детерминизма - равно вещностных, как и ментальных структур, - не нуждается в цивилизационном измерении. Подлинная необходимость в нем возникает лишь при обращении к историческому субъекту.

Каким же был исторический субъект, особенности которого запечатлела революция? Поразмышляем для начала о ключевых понятиях, в которых он определял себя и с которыми вошел в мировую историю. "Свобода" и "равенство", "индивид" и "нация", "гражданин" и "права человека", "общее благо" и "общественное спасение", "конституция", "народ"... Являлся к жизни социум, представлявший общество индивидов, в котором гражданское равенство упраздняло сословные перегородки, обусловленные происхождением, и национально-государственная принадлежность теснила на задний план конфессиональную, корпоративную или локальную форму идентичности. Не станем расширять характеристику продукта революционного творчества, обратимся к самому акту творения. Это понятие будет в данном случае как нельзя более уместным.

Едва ли не важнейшим системообразующим признаком эпохи Нового времени было ее заявление себя "новой". Отмежевываясь от прошлого, новая цивилизация выражала себя в теории "общественного договора" и подобных учениях, где история представала актом творения на новый лад: не сотворение мира Высшим существом, а учреждение общества людьми. Суть цивилизации Нового времени являл социум, который провозгласил законом своего существования конструирование бытия, устроение его на рациональной основе.

Очевидно, и в предшествовавшие эпохи историю можно рассматривать как бесконечный процесс созидания людьми своей общественной жизни. Но в рассматриваемом случае, пожалуй впервые, ученый имеет дело с историческим субъектом, открыто заявляющим о своих творческих потенциях и демонстрирующим волю к сознательному историческому творчеству. Я имею в виду, в первую очередь, веру в возможность реализовать проект нового, идеального общественного устройства и дискредитацию в общественном мнении существовавшего порядка как противоречащего этому проекту, разработанному лучшими умами общества, широко признанными в нем авторитетами Просвещения.

За несколько десятилетий до революции в виде смутных предчувствий, неясных предсказаний, оптимистических прогнозов утвердилось специфическое мироощущение неизбежности и необходимости коренных перемен. Люди ожидали их в индивидуальной и общественной жизни, внутренне готовились к ним. Такие ожидания и готовность в виде обратной связи стали могущественной движущей силой перемен. Преобразования в экономических отношениях и политических институтах не приняли бы характер революционного взрыва без этой субъективной движущей силы. В основе революционного кризиса было именно стремление к новому бытию, ставшее новым самосознанием исторического субъекта. "Если отчаяние и нищета толкали народ к бунту, то надежда на улучшение, - писал П.А.Кропоткин об этой изменившейся субъективности, - вела его к революции"¹².

Пожелавший самообновления социум во многом оставался под воздействием традиционной картины мира и стереотипов мышления. Сам социальный проект обновления был скроен по образу религиозных канонов, под спасением подразумевался переход от "неестественного" к "естественному" состоянию общества. Вся человеческая история виделась в картинах "грехопадения"; человечеству в лице революционного социума предстояло пройти через горнило "очищения" и возродиться. Искомое "царство Разума" откровенно символизировало обретение Царства Божьего на земле. Между прошлым и будущим не оказывалось иной связи кроме деятельности революционного субъекта, которому предстояло отречься от самого себя.

Идеальный строй проектировался как абсолютный антипод реального, от укорененности которого считалось возможным абстрагироваться. Исходное состояние общества вместе с сознанием его членов трактовали как свободную территорию. Проблема общественного устройства принимала, следовательно, вид строительной задачи, все решал чертеж. Отсюда специфическое значение, которое люди революционной эпохи придавали конституции; в их сознании это понятие требовало большой буквы. Основным законом общества мыслилось нормальное ("естественное") состояние последнего. Поэтому якобинский Конвент отложил применение Конституции 24 июня 1793 г. как несоответствовавшей условиям гражданской войны, полагая последние "ненормальными" и в таком смысле неконституционными.

Отсюда же специфическая роль, точнее миссия законодателя, и это слово в первоначальном смысле следовало также писать с большой буквы, подобно самому слову "Закон". Закон государственный воспринимали по образу закона Божественного: он предполагался столь же сущностным, как основание мироздания, и столь же сакральным, как его сотворение. Естественное право сливалось с правом божественным. Авторы Декларации 1789 г. или 1793 г., провозглашая права человека "естественными, неотчуждаемыми и священными", считали себя исполнителями высшей воли. Законодатель обретал священный ореол пророка, который устанавливает для людей нормы их поведения, внушенные ему божественным откровением.

"Законодатель управляет будущим... Именно ему надлежит сделать людей такими, какими он хочет их видеть"¹³, - искренне был убежден Сен-Жюст. И уверяя в этом членов Конвента при представлении своего проекта конституции, он всецело руководствовался просветительскими установками. Четко сформулированные в классических положениях "Общественного договора", они выражали общее умонастроение Просвещения: "законы" стояли выше "нравов", и им надлежало их "исправить". Весь творческий пафос эпохи, казалось, сосредоточивался в законодательстве, творческая сила исторического субъекта - в том, кто "дает" законы. Весь ход революции связан с деятельностью законодательных собраний, воплощен в их актах, и оправдана с точки зрения самосознания субъекта распространенная периодизация, которая кладет в основу факт смены или обновления законодательного органа.

Однако революционный взрыв, претворяя просветительские установки, во многом попрал их. Воплощая могущественную энергию творчества, он поставил на первый план разрушение. Пространство для нового общественного устройства пришлось расчищать. Чтобы провести в жизнь революционные законы, прибегали к революционной законности, которая в конечном счете воплотилась в деятельности Революционного трибунала. Логично апостолами революционной законности сделались те, кто особенно истово верил в преобразующую силу законов и благодетельность новых порядков.

Трагическую трансформацию претерпел и принцип народного суверенитета, четко выраженный в том же "Общественном договоре". Урезанный либеральным законодательством первых лет революции он утвердился вначале в революционной практике, прежде чем стать нормой легитимности в Конституции 24 июня 1793 г. и якобинской системе управления; но лишь чтобы усилить власть тех, кто встал от имени народа над народом. При этом якобинцы не без основания могли считать себя выразителями "общей воли" революционного народа. И аграрные законы, и максимум, как и террор, "пришли снизу"¹⁴. Сама идея "республики добродетели" имела корни в народном сознании.

Вдохновляясь идеалами естественной социальности, проектируя превращение утверждающегося гражданского общества в гражданскую общину по прототипу античного полиса, якобинцы улавливали настроения многочисленных "пасынков" этого общества, не нашедших в нем достойного места или попросту какой-либо социальной ниши. Другое дело, что они приняли за "общую волю" то, что было ее, так сказать, ситуативным определением, самовыражением субъекта, который, отвергнув свое прошлое и еще не найдя себя в настоящем, "бросал якорь в будущее"¹⁵. Но в отличие от идеолога масса не могла жить будущим. Вознеся якобинских лидеров в их замыслах, как и в реальном положении, "общая воля" не менее стремительно повергла якобинцев, оставив тем не менее будущему их замыслы.

В культурно-историческом смысле якобинство оказалось ярчайшим выражением противоречий цивилизации нового времени и особенно самого процесса ее утверждения. Большую роль в установлении якобинской диктатуры сыграло столкновение двух принципов - права собственности и права на существование. Сформулированные на одном политическом языке - естественных прав человека, они восходили к разным типам социальности. Право собственности образовывало основу социальных отношений гражданского общества как общества индивидов, в котором и владение собственностью, и сама жизнь, по либеральной доктрине, представлялись индивидуальной заботой. Право на существование архетипически относится к естественной социальности, в которой поддержание жизни и деятельности своих членов образует закон самосохранения социума, а их собственность обеспечивается самой принадлежностью к нему.

Суровой зимой 1792-1793 гг. защищавшейся жирондистами ортодоксально-либеральной концепции гражданского общества противостояла санкюлотская доктрина права на существование. Проведя в жизнь лозунг "спасение народа есть высший закон", якобинцы осуществили не только политический компромисс, но и стали у истоков культурно-исторического синтеза. Сохраняя верность принципу собственности, они истолковали его как государственную обязанность наделения ею всех жителей страны и в то же время сделали обеспечение неимущих конституционной нормой. Право на существование было признано важнейшей политической реальностью и нравственной обязанностью общества. И это признание было, по оценке Г.Гейне, "величайшим словом, сказанным за всю революцию"¹⁶.

Однако узаконив "право народа на хлеб", когда оно стало общей волей "бедного и трудящегося класса", якобинцы могли не признавать это право, когда требование его было слабо выраженным или, напротив, становилось вызывающим, облекалось во враждебную политическую форму. Они оказались далеко не последовательными как реформаторы социальной сферы гражданского общества, оставив будущему осуществление коренного для судеб цивилизации нового времени синтеза принципов гражданского общества и естественной социальности. Впрочем робость якобинцев вполне объяснима, ибо им пришлось столкнуться не только с бушующим океаном материальных интересов, но и пойти против мощного духовного течения, против господствовавшей в Просвещении тенденции к упразднению традиций добуржуазной социальности, как и всего, связанного со Старым порядком.

В других случаях, напротив, они проявили крайнюю последовательность в реализации просветительских установок на разрыв со Старым порядком. Именно при их власти, хотя далеко не всегда по их инициативе, разрушение его основ достигло кульминации. Это аграрные законы с упразднением всего, включая документацию, что "запятнало" себя феодализмом, это уничтожение замков внутри и "война дворцам" за пределами Франции, это дехристианизация и попытка учреждения новой эры посредством революционного календаря. Это и сегрегация "бывших", включение представителей привилегированных сословий в категорию "подозрительных", людей вне закона.

Якобинцы в высшей степени унаследовали от Просвещения его абсолютизм. Люди, которые полагали себя светочами, носителями света Разума, претендовали, осознанно или нет, на исключительную власть над общественным мнением, и этот духовный авторитаризм легко мог обернуться политическим диктатом. Еще до революции принципы Просвещения были восприняты либеральными монархами как новая форма легитимации самодержавной власти - Екатериной II, Фридрихом II, Иосифом II. Революция познакомила с превращением монархического самодержавия в республиканское, просвещенного абсолютизма" в абсолютизм просветителей, идеалов свободы в "деспотизм свободы" поклонения разуму в фанатизм его культа. Чем идеальнее представлялись цели, тем менее щепетильно относились к средствам их достижения. "Пусть все маршируют к цели, по собственной воле или по принуждению, - писала осенью 1793 г. популярная демократическая газета "Парижские революции" - "Когда-нибудь нас благословят за то, что мы действовали таким образом. Заставим всех войти в храм свободы. Или пусть лучше вся Франция станет этим храмом, и мы принесем в жертву к подножию нашего идола или изгоним из святилища каждого, кто позволит себе только мысль, несовпадающую с общим мнением"¹⁷.

Конечно, обстановка гражданской войны и иностранной интервенции усугубляла нетерпимость. Добиваясь политического единения, якобинцы переносили требование единообразия на духовную сферу. Но существовала и обратная связь. "Никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине... Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований"¹⁸. Уверенность в высшей ценности и абсолютной истинности воспринятых идеалов требовала их немедленной реализации, побуждала к максимальному распространению. Абсолютизм Просвещения порождал революционный мессианизм.

Утверждение принципов новой цивилизации нуждалось в людях "мессианского" типа. Именно такими выглядят якобинцы. Сам их экстремизм представляется обусловленным не только ситуационно, но и цивилизационно - цивилизацией, которая была устремлена на бесконечное развертывание во времени в той же степени, как и в пространстве. Фундаментальная связь просветительской концепции прогресса с великими географическими открытиями одним из своих выражений имеет внешнее сходство якобинцев с конкистадорами. Насаждая новую цивилизацию, якобинцы "колонизовали" Францию с той же беспощадной страстностью. В образе внутренней "колонии" предстают районы вандейских войн и шуанерии, сельская округа ряда южных, центральных и восточных департаментов страны. Якобинцы преследовали цель не только политического подчинения, но и культурного покорения этой периферии, добиваясь искоренения того, что они называли "фанатизмом" и что фактически означало верность населения традиционной культуре и местным обычаям.

Вместе с тем якобинская "модель" прямо узнаваема в антиколониальной борьбе. Якобинским опытом непосредственно пользовались деятели национального освобождения в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Проклиная европейский колониализм подчас вместе с самой Европой, они вдохновлялись ее идеалами и становились носителями ее цивилизации. Восприятие якобинства распространялось, следовательно, синхронно процессу становления мировой цивилизации на основе взаимодействия новоевропейской культуры с культурными традициями народов мира. Это и было изначально заложено в цивилизации Нового времени. Своим универсализмом она отличалась от предшественниц с их региональной самодостаточностью и самодовлением во времени.

Самостоятельное существование феномен якобинства обрел в России. Общеизвестно влияние Просвещения и Великой французской революции на отечественную историю. Уже с рубежа XVIII и XIX вв. в этом влиянии особое значение стал приобретать якобинский феномен. Именно он, оказавшись в центре осмысления революции различными направлениями общественной мысли России, стал один из отправных пунктов их расхождения. С середины прошлого века восприятие и сопутствовавшая ему трансформация исторического прототипа достигли такой степени, что можно говорить о возникновении "российского якобинизма".

В пореформенный период внимание стали привлекать не столько антифеодальная программа якобинцев, сколько методы ее осуществления. К тому же в народническом восприятии якобинство сблизилось с бланкизмом, став образцом заговорщической тактики, и уже под воздействием этой модели обособившейся от общества организации стала развиваться идея "воспитательной" диктатуры революционной партии. Следует подчеркнуть, однако, и другое. Опыт социалистического строительства можно рассматривать как грандиозную по замыслу попытку ответа на цивилизационное требование синтеза естественной социальности и гражданского общества, предпринятую в то историческое время, когда капиталистические страны делали лишь первые серьезные шаги в таком направлении. Но, как и при якобинцах, государство подменило собой общество (перенесение принципа государственного единства в духовную сферу, соединение морали и политики и т.д.), а принципы естественной социальности были перетолкованы в духе "государственного коллективизма".

Как бы ни оценивать "российский якобинизм" и использование якобинской "модели" или опыта большевиками¹⁹, так подтверждается международное значение якобинства. Распространение этого феномена в культурно-историческом времени и мировом идеологическом пространстве служит, на мой взгляд, свидетельством его связи с утверждением той цивилизации, что провозгласило и принесло с собой наступление Нового времени.

А.В.Чудинов. На фоне активного интереса историков к причинам и следствиям Французской революции конца XVIII в., к сюжетам политической истории ее начального и послетермидорианского этапов, к развитию в ходе революции массового сознания и формирования новой политической культуры следует констатировать наметившийся в последнее время спад в разработке якобинской тематики, которая на протяжении многих десятилетий находилась в центре внимания "классической" историографии. На мой взгляд, это следствие не столько "пресыщения" этой проблематикой, сколько результат кризиса в методологии ее исследования.

До сих пор, за два столетия изучения Великой французской революции, "классическая" историография так и не предложила убедительной научной интерпретации феномена якобинизма. Ведь едва ли мы можем признать таковой "теорию обстоятельств" либеральных историков XIX в. Ф.Минье, А.Тьера, А.Олара, утверждавших, что якобинское правительство было прежде всего правительством национальной обороны, а террор, составлявший стержень его политики, - всего лишь вынужденным средством защиты от внешних и внутренних врагов. Обстоятельства военного времени действительно играли важную роль в период становления якобинской диктатуры летом-осенью 1793 г., оказывая во многом определяющее влияние на стихийный процесс концентрации власти в республике. Однако ссылка на них ни в коей мере не объясняет особенности функционирования самого режима. Усиление террора центральными органами государственной власти происходило одновременно с ослаблением внешней опасности, а наибольший размах террор приобрел весной-летом 1794 г., когда войска республики уже почти всюду вели боевые действия на территории неприятеля и внутри страны было покончено не только с очагами открытого сопротивления, но даже с любыми проявлениями легальной оппозиции. Характерно, что, добиваясь принятия декрета о Революционном трибунале от 22 прериаля, открывшего дорогу "Большому террору", Кутон отнюдь не связывал его необходимость с существованием военной угрозы извне²⁰.

Едва ли может быть признана удовлетворительной и широко распространенная в "классической" историографии "социальная" трактовка якобинского режима, согласно которой его политика служила интересам определенного общественного слоя Франции. Такая точка зрения, высказанная в публицистике еще во время революции Г.Бабефом, П.Т.Дюран де Майаном и поддержанная в XIX в. историками социалистического направления - Ф.Буонарроти, Л.Бланом, - стала преобладающей в XX столетии, когда на ведущие позиции в изучении Французской революции конца XVIII в. вышли исследователи-марксисты, именно в социальном подходе видевшие ключ к научному пониманию политических явлений. Разумеется, нельзя отрицать, что при решении некоторых исследовательских проблем такой подход может быть вполне уместен и плодотворен, однако это явно не относится к интерпретации феномена якобинизма. Многолетние попытки историков-марксистов определить "классовую базу" якобинского режима не увенчались успехом. Напротив, споры историков-марксистов о социальной основе якобинизма, в частности, острая дискуссия 60-70-х годов между А.З.Манфредом и В.Г.Ревуненковым, наглядно продемонстрировали, независимо от намерений самих участников дебатов, невозможность связать политику Робеспьера и его сторонников с реальными интересами любого более или менее значительного слоя французского общества.

Так, Ж.Лефевр в свое время показал, что аграрная политика робеспьеристов, игравших ведущую роль в лагере якобинцев, не имела ничего общего с подлинными чаяниями ни одной из многочисленных групп сельского населения Франции. Д.Герен, А.Собуль, В.Г.Ревуненков привели немало фактов, свидетельствующих о том, что деятельность данной "партии" шла в разрез и с устремлениями городского плебса. Согласно не менее веской аргументации А.Матьеза, Н.М.Лукина, А.З.Манфреда политика Робеспьера противоречила также социально-экономическим интересам "среднего класса", буржуазии.

Таким образом, сама логика развития исследования подвела к выводу о невозможности дать научное объяснение якобинизма, не выходя за рамки социального подхода. Однако, как показало заседание Комиссии по истории Французской революции Международного комитета историков, состоявшееся 1-2 сентября 1995 г. в Монреале, ведущие исследователи-марксисты по-прежнему отдают предпочтение именно этому методологическому подходу. Отвечая на вопрос, вынесенный в название сессии "От исключительно социального к исключительно политическому: истинный или ложный поворот в историографии революции?", М.Вовель, К.Мазорик (оба - Франция), К.Тонессон (Норвегия), Т.Шидзука (Япония) весьма критически отозвались об имеющей сегодня место в мировой, включая российскую, историографии рассматриваемой темы ярко выраженной тенденции к отказу от абсолютизации социального подхода и стремлению расширить методологическую основу изучения революции.

Столь упорная приверженность к прежней методологии, в значительной степени обусловившая нынешний спад в исследовании якобинской тематики, вызвана не столько научными, сколько идеологическими мотивами. Историография революции все еще крайне политизирована. И допустить, что в якобинский период имел место острейший конфликт между обществом в целом и государством, репрессивный аппарат которого использовался определенной политической группой для осуществления чисто утопического проекта, противоречившего реальным интересам всех более или менее значительных социальных слоев²¹, для историков левого толка невозможно прежде всего по идеологическим причинам, поскольку тем самым они признали бы обоснованность некоторых из подходов к решению рассматриваемой научной проблемы, предлагавшихся в свое время консервативными авторами - Э.Бёрком, И.Тэном, О.Кошеном, - а сегодня - историками-"ревизионистами"²².

Полагаю, что перспективы дальнейшей разработки проблемы якобинизма будут зависеть прежде всего от того, насколько исследователям удастся преодолеть идеологический раскол в историографии Великой французской революции, отказаться от абсолютизации любой из методологических схем и придти к синтезу подлинно научных достижений, полученных в рамках различных подходов.

З.А.Чеканцева. В основе советской концепции Французской революции конца XVIII в. лежало представление о революции как главной ценности. Якобинский период рассматривался как высший этап революции, как диктатура, сыгравшая важнейшую роль в обязательном продвижении революции дальше положенного ей ходом истории. Иными словами, в этой концепции незримо присутствовал оценочный подход, основанный на убеждении, что историки знают идеальную модель революции, идеальную модель государственного и общественного устройства, обладают единственно верными принципами анализа, подлинно научной методологией, которая не только страхует от субъективности оценочных суждений, но и позволяет найти "правильные" решения проблем революции. В этой связи в условиях политической конъюнктуры конца 80-х годов в публикациях и выступлениях, посвященных 200-летию Великой французской революции, закономерно содержался призыв отказаться от стереотипов при осмыслении революционного процесса, пересмотреть оценки, особенно в соответствии с "новым политическим мышлением".

По-видимому, все-таки не в оценках дело. Для дальнейшего развития нашей науке предстоит преодолеть эпистемологический барьер, поставленный советской философией истории. Необходима новая исследовательская парадигма, разработка которой предполагает внимательное изучение "методологической революции" 70-80-годов в мировой историографии. Особенность нынешней историографической ситуации заключается в том, что методологические поиски в историописании совпадают с радикальной ломкой культуры модернизма, основанной в значительной степени на идеях Просвещения и переходом к постмодернистской культуре.

Какой будет эта новая система научных координат пока сказать трудно. Более или менее ясно, от чего следует отказаться. Определенно изжил себя финализм как форма историзма. Об этом еще в 1988 г. говорила Г.С.Черткова²³. В русле постмодернистского научного знания хорошо обоснована необходимость отказа от детерминизма в любой форме. Это не может произойти безболезненно. Как свидетельствуют современные конкретно-исторические исследования, в частности по истории революции, историк выигрывает, освобождаясь от упрощенных экспликативных схем, основанных на дихотомиях. Неоправданным представляется традиционный акцент на каузально-генетическом объяснении. Объяснить историческое явление в традиционном, по существу позитивистском, смысле значит прежде всего выявить обстоятельства или причины, которые его породили. Поиск таких причин вполне оправдан, но он не может быть ни единственной, ни тем более конечной целью современного исторического исследования. Однако неправомерно сведение всегда неисчерпаемой смысловой полноты исторического явления к этим обстоятельствам или причинам. В работах историков-профессионалов постмодернистской ориентации ясно выражена потребность в разрушении строгой научной системности, с характерной для нее дихотомией субъективного и объективного. Аргументируется необходимость учитывать сферу человеческого сознания как важнейшего компонента жизни, без которого нет ни человека, ни истории.

В целом, в общеметодологическом плане, по-видимому, речь должна идти о переходе от традиционных объяснительных моделей к вероятностной и цивилизационной перспективам. От исторических работ всегда требовался высокий теоретический уровень, но в реальной исследовательской практике он нередко оказывался набором слабо связанных между собой теоретических построений.

Новые подходы будут найдены при условии, что методологическая рефлексия на уровне современного гуманитарного знания станет важнейшим компонентом и в работе историка-исследователя, и в историческом образовании.

Наша историография Великой французской революции была "якобиноцентристской". Затем якобинская диктатура как бы вышла из моды. То же можно сказать о проблематике народных движений и о других темах. Смена плюсов на минусы и наоборот - самый легкий путь, но он не имеет отношения к научному поиску. В этой связи важно, что для нашего обсуждения общетеоретических вопросов в качестве конкретного сюжета был выбран именно якобинский период революции.

Необходимо продолжить традицию изучения революции "снизу". От этого достижения историографии XX в. нельзя отказываться, ибо будет потеряно нечто глубинное в революционном процессе. Этот подход надо развивать, поскольку объяснительные модели, предложенные "классической" историографией, в частности Ж.Лефевром, при всем их значении, уже представляются недостаточными.

В новых условиях взгляд "снизу" поможет лучше понять движущие силы революции. В современной французской историографии отмечается тот факт, что народ до сих пор остается "великим незнакомцем" французской истории. Не тот народ, каким его видели собственники, просвещенные современники, но народ, каким он был в то время. Простые французы - столичные жители и провинциалы, горожане и крестьяне были живыми людьми, их бытие не исчерпывалось принадлежностью к определенной социальной группе. Они были органично включены в мир самобытной народной культуры, которая была чужда просвещенной элите. Между тем мы очень мало знаем об этой культуре революционного времени. Советская историография была равнодушна к этим сюжетам.

Современные изыскания в области культурной антропологии, "новой социальной истории", "истории ментальности" актуализируют тему народных движений²⁴. Новые методологические подходы позволяют создавать весьма пластичные концепции, позволяющие исследовать эту тему более объемно и глубоко. Активно реагируя на происходившие в обществе изменения, протестующие толпы выражали способность простолюдинов к самоорганизации и выдвижению собственных лидеров. Выражая протест в рамках традиционной культуры, они обосновывали легитимность своих действий, подчеркивали приверженность к политическому диалогу с властями. Изучение народных манифестаций в историко-культурном ключе может, в частности, прояснить парадокс революционного традиционализма основных движущих сил революции.

Взгляд на революцию "снизу" очень важен и для того, чтобы понять природу революционной власти и ее поведение на разных этапах революции, включая и проблематику террора. Конечно, существуют и другие возможности для этого - изучение отдельных персонажей, наделенных властными полномочиями, их представлений, поведения. По-видимому, в историографии будет сохраняться и идеологический путь исследования власти, пытаясь найти ответ на вопрос, чьи же интересы выражала эта власть на разных этапах революции. Но нельзя забывать об огромной силе массы, чаще всего молчаливой, которая подпитывала власть или в конечном счете предопределяла ее крах. Природа власти будет яснее, если попытаться реконструировать отношение к ней в очередях у булочных, в протестующих толпах, в секционных собраниях Парижа, в армии, в провинциях. Р.Кобб говорил, что власть может быть понята только "снизу". Реконструкции ментального содержания народных движений через стереотипные поведенческие реакции (в частности бунтовские "жесты") свидетельствуют об активной роли "коллективного воображаемого" в историческом потоке. В ходе такой реконструкции обнаруживается наличие в массовом сознании далеко не примитивных представлений о политике, основах функционирования власти, о праве подданных защищать свои интересы. Протестующие толпы демонстрировали уверенность в своем праве наказывать врагов, вершить правосудие путем прямого действия. На эту роль претендовала и революционная власть. Возможно, именно вопрос о характере, способах и условиях реализации суверенитета лежал в основе конфликта между якобинцами и протестующими массами.

В нашей историографии террор изучался в русле известной "теории обстоятельств". Французские историки от Ж.Лефевра до М.Вовеля, исследуя природу якобинского террора, приходили к выводу, что он пришел "снизу". Об этом же интересно говорил в 1988 г. А.В.Адо²⁵. Современные западные историки, изучающие эту проблему, акцентируют внимание на взаимоотношениях народного терроризма-вандализма, как революционного, так и контрреволюционного, и институционализированного террора якобинской диктатуры. Высказана мысль о связи террора и его природы с проблемой, как закончить революцию, как выйти из революционной утопии и вернуться к порядку в качестве культурной нормы, когда действует закон и возможно нормальное функционирование власти. На всех этапах революционная власть сталкивалась с этим. В 1791 г. об этом говорил А.Барнав, весной 1793 г. - Бриссо. В какой мере этот вопрос был важен для якобинцев? Не следует ли рассматривать террор как один из вариантов его решения?

С.Ф.Блуменау. Размышляя в наши дни о Французской революции конца XVIII в., трудно избежать двойственного впечатления. С одной стороны, торжество свободы, утверждение гражданского равенства, прорыв в обеспечении прав человека, с другой - диктатура, террор, регламентация экономики, "революционный вандализм". При этом позитивные сдвиги чаще историки связывают с реформами 1789-1791 гг.; пугающие же стороны революции относят ко II г. республики (1793-1794 гг.). Противопоставление преобразований начала революции деятельности якобинцев представляется во многом обоснованным. Большинство решений Учредительного собрания выглядят естественными и органичными, проистекавшими из тех задач, которые реально стояли перед обществом, несомненно способствовавшими прогрессу. Напротив, якобинские идеология и политика ему явно противоречили.

Робеспьеровская власть в своих действиях ориентировалась на воззрения Ж.-Ж.Руссо. В теории последнего передовые идеи века соединялись с повернутыми в прошлое утопическими мечтаниями и представлениями о жестком подчинении устремлений граждан интересам государства. Взгляды Руссо перекликались с устремлениями широко "разлитыми" во французском обществе. Идеалом больших групп населения были повсеместное утверждение мелкой собственности и скромный достаток. В этом контексте и в связи с обострением продовольственной проблемы усиливались требования ограничения права собственности, регламентации торговли, регулирования экономики. Вместе с тем на политическую практику якобинцев повлияло и тяготение "низов" к жестокости, воспитанное Старым порядком со свойственными для него пытками и публичными казнями.

Хотя курс Робеспьера и его соратников отвечал устремлениям значительных слоев населения, он сильно расходился с протекавшими в обществе и ускоренными революцией процессами. Но решительные и быстрые преобразования 1789-1791 гг. порождали иллюзии, что в революции возможно все: и произвольная "переделка" социально-политического организма, и столь же легкое изменение сознания людей.

Насаждение руссоистской модели, подчинявшей человека государству, вело к контролю властей над духовной жизнью граждан. Это встречало сопротивление, чаще всего пассивное, иногда активное. Главными средствами установления единомыслия стали страх и государственный террор. В этой связи показательно нагнетание якобинцами атмосферы "осажденной крепости". Распространению такой психологии способствовали реальные обстоятельства - война и внутренние мятежи. Но "мания заговоров" усилилась тогда, когда непосредственная угроза для страны существенно ослабла вследствие поражений антифранцузской коалиции и подавления восстаний внутри страны. Именно в это время террор достиг пароксизма. В целом, есть основания говорить о создании режима - антипода тому, что провозглашалось и делалось в начале революции.

И все же правомерно ли исключать период якобинской диктатуры из контекста Французской революции конца XVIII в.? Ведь тенденции, заявленные в начале революции, продолжали, несмотря на препятствия, реализовываться в законодательстве и прежде всего в самой жизни. Конституция 1793 г. вполне соответствовала новым идеям и ценностям, которые отстаивала революция. В том же духе был выдержан и декрет об отмене рабства в колониях от 4 февраля 1794 г. Сеньориальный строй, упразднение которого шло с августа 1789 г., был окончательно уничтожен при якобинцах. Широко развернувшиеся операции с землей, стимулированные созданием фонда национальных имуществ и их продажей, способствовали утверждению права частной собственности и начал рыночной экономики. Успешно продолжалось устранение барьеров между частями страны, завершался процесс формирования французской нации. Свою роль сыграла в этом языковая политика якобинцев, кампания по искоренению диалектов - "патуа". В якобинское время практика гражданского равенства пустила уже глубокие корни в обществе. И, наконец, важно, что благодаря решительным и мобилизующим действиям Комитета общественного спасения удалось сохранить целостность Франции, отстоять ее от внешнего врага, спасти от возврата к старому.

Все это - свидетельства неоднозначности якобинского периода. Ряд принципов, лозунгов, ценностных ориентиров, элементов политического поведения, проявившихся на практике в 1789 г., был актуален и при якобинцах и после их падения. Значительная часть якобинского политического персонала сохранила свои позиции при термидорианском Конвенте и Директории. Едва ли правомерно поэтому отрешать II г. Республики от революции в целом. Но и называть, как делали в нашей стране раньше, это время вершиной революции также не приходится. Всеобъемлющее и по большой части радикальное реформирование жизни общества происходило в первые годы революции, и справедливо было бы считать именно этот период самым значимым с точки зрения прогресса.

Двойственное содержание якобинского периода отразилось на итогах революционного процесса, дальнейших судьбах Франции. Юридическое равенство, достигнутое французами, несмотря на политические бури XIX в., не было поколеблено. Несомненной заслугой якобинцев стало воспитание гражданских добродетелей и патриотизма. Единство страны, для упрочения которого немало потрудились деятели 1793-1794 гг., с тех пор почти не ставилось под сомнение автономистскими тенденциями. Аграрные решения лета 1793 г., наряду с предшествующими мерами, способствовали обретению значительной частью селян материального достатка. В отличие от Англии крестьянство в своей массе было спасено от разорения.

Вместе с тем якобинский период революции способствовал укоренению в социально-политической жизни весьма негативных явлений. Французское общество было приучено к революционному, а не к мирноэволюционному способу разрешения конфликтов. Политическая полемика приобретала ожесточенный характер. Уравнительные устремления 1793-1794 гг. не прошли даром для Франции. Широко распространились социальное противостояние, резко критическое отношение к богатству, как нажитому обязательно неправедными путями. Они повлияли на специфику и темпы развития французского капитализма, отставшего вначале от английского, а затем от американского и германского.

Е.О.Обичкина. Публикации конца 80-х - начала 90-х годов в отечественной историографии Французской революции конца XVIII в. показывают, что уже можно говорить о новых чертах в видении революции: отказ от антикапитализма, неприятие диктатуры и террора, а также повышенное внимание к персоналиям и к ментальной истории.

Возникает необходимость вновь обратиться к сущностным вопросам истории якобинства. Во-первых, следует разделять политику якобинцев и идеологию якобинства: они не тождественны, ибо, хотя мы и связываем их с одними и теми же деятелями, они имеют разные источники. В частности, те мероприятия якобинцев, которые ставятся им в заслугу или вменяются в вину в зависимости от точки зрения историка - максимум и революционный террор, - обрели силу закона еще до прихода якобинцев к власти, до восстания 31 мая - 2 июня 1793 г. Под давлением исключительных обстоятельств - восстания в Вандее и измены Дюмурье - и под прямой угрозой восстания, исходившей от Коммуны Парижа, большинство Конвента отказало в поддержке жирондистам и приняло навязанные революционными секциями законы. Таким образом, якобинцы не были первоначально творцами радикальной социальной и террористической политики, но были ее последовательными проводниками. На их выборе сказался не только страх перед победой контрреволюции, но и воспоминание о стихии сентябрьских убийств 1792 г. Вспомним Дантона: "Будем страшными, чтобы избавить народ от необходимости быть страшным". Итак, политика, навязанная якобинцам, зрела в сердцах и умах секционных вожаков и руководителей Коммуны Парижа - людей типа П.-Г.Шометта, Ж.-Р.Эбера, Ж.Ру.

Творением якобинского правительства, безусловно, можно назвать саму диктатуру. Проведение навязанной ему политики потребовало создания поистине авторитарной власти. Она держалась, прежде всего, на поддержке санкюлотами и крестьянством армейского призыва, благодаря последовательному проведению политики, удовлетворявшей обездоленное большинство. Именно это делало диктаторскую власть якобинского правительства легитимной "волей суверена" в глазах санкюлотов.

Важным рычагом политики стало принуждение граждан к соблюдению общественного интереса. Используя этот инструмент, якобинцы сумели сделать то, что не удавалось ни одному правительству в годы революции, но что всякий раз составляло их заветную цель: блокировать революционную инициативу санкюлотов, подчинить их Конвенту, избавив тем самым законодателей от страха перед народом. Весной 1794 г. они окончательно обуздали санкюлотское движение: люди улицы перестали диктовать свою волю Конвенту. Решение судеб революции вновь возвращалось к законодателям. Высшим выражением этого возвышения и отчуждения революционной власти "Горы" является церемониал праздника "Верховного Существа", который не имел ничего общего со стихией народной радости праздников первых лет революции.

Не "диктатура низов", но диктат низов весны-осени 1793 г. сменялся диктатурой якобинских вождей, к лету 1794 г. все более приобретавшей черты личной диктатуры Робеспьера. Поскольку собственного аппарата управления и подавления диктатура не создала - ведь она была для якобинцев не самоцелью, но средством, - а центр принятия решений переместился после расправы с секциями в Конвент, судьба диктатуры стала зависеть от последнего. В Конвенте же "якобинцы идеи" - подвижники, фанатики, подобные Робеспьеру и Сен-Жюсту, были в меньшинстве. Революционный персонал 1789 г., остатки которого мы находим в термидорианском Конвенте, дети XVIII в., философский Олимп которого занимал не один Руссо, но и реалисты, прагматики, скептики, если не в философии, то в жизни - Ф.Вольтер, Д.Дидро, д'Аламбер. Непредсказуемость репрессий, затронувших и Конвент, таких как расправа над Дантоном, заставила этих людей действовать. На этот раз республику спасали от Робеспьера.

Причины крушения якобинства следует искать в дилемме, вставшей и перед революционным персоналом, и перед испуганным обществом: как выйти из террора? (это, кстати, название книги Бронислава Бачко). Программа строительства нового общества, оставшаяся в трактатах и фрагментах сочинений якобинцев-робеспьеристов, свидетельствует о том, что выход этот был не на путях якобинства. Дело не в какой-то патологической жестокости, приписываемой порой робеспьеристам. Причина в абстрактном, умозрительном характере их общественно-политических построений. В задуманном якобинцами обществе, где частный интерес подчинен общественному, приоритет первого должна охранять мораль, но поскольку эта новая нравственность только должна родиться, на практике ее победа обеспечивалась принуждением. В якобинских проектах принуждению отводилась очень большая роль, будь то принуждение к счастью, братству или к дружбе²⁶.

Однако, уделяя так много внимания принуждению, сами якобинцы стремились отойти от насилия путем преодоления гражданского эгоизма. Первым пример должно было подать само государство, о чем свидетельствует, в частности, якобинская конституция 1793 г., провозгласившая целью общества - всеобщее благоденствие, а гражданским долгом - призрение обездоленных, а также проекты достижения равенства гражданского состояния через доступ к собственности для каждого. Это идеал был предвосхищением идеи "государства-хранителя", удачно реализующейся в социальном законодательстве в развитых индустриальных странах после второй мировой войны.

Абстрактный, утопический характер общественного идеала и программы якобинца является сущностной чертой якобинства. В отличие от своих предшественников у власти и в отличие от "бешеных" и дантонистов робеспьеристы стремились делать революцию не для себя. Собственной социальной среды у них не было. Было лишь общественное поприще, а целью - торжество идеалов. То, что для других было революционной риторикой, достойной формой, призванной облагородить, замаскировать борьбу частных, партийных интересов, для робеспьеристов обратилось самой сущностью, пружиной действий правительства. Весной-летом 1794 г. морализаторский дух в позитивных, т.е. не связанных с репрессиями действиях правительства возобладал над прагматизмом, мораль - и в первую очередь новый культ - должна была подменить борьбу интересов, саму реальность. Общество во всей своей многомерности втискивалось в рамки чистой мечты, что не могло проходить иначе, чем через насилие, причем насилие бессмысленное с точки зрения постреволюционной нормализации.

Т.А.Черноверская. О том, что отечественная историография Французской революции конца XVIII в. на протяжении семи десятилетий после революции Октябрьской отличалась "якобиноцентризмом", о связанных с этим недостатках, перекосах, уже говорилось. Тем не менее такая концентрация внимания историков на эпохе якобинской диктатуры может быть оправдана. Именно в это время на политической сцене революции встречается наибольшее число и разнообразие действующих субъектов, будь то лица, партии или целые социальные группы. И в этом смысле в якобинском периоде революции как бы сфокусирована значительная часть проблем предшествующих и последующих лет - подобно тому, как в революции в целом сфокусированы многие проблемы Старого порядка и послереволюционной Франции. И с этой точки зрения якобиноцентризм может быть весьма продуктивным для понимания революции, правда, при соблюдении некоторых условий.

Прежде всего, изучаться должны действительно все субъекты, присутствующие на исторической сцене - образ человека, чье лицо искажено злобой, а поза выглядит неестественной и неустойчивой, потому что противник, с которым он борется, невидим для окружающих, нередок в расхожих представлениях о якобинцах у власти. И не только в расхожих. Хотя в 80-90-е годы у нас стали появляться работы, посвященные не только собственно якобинцам образца 1793-го и их союзникам - противникам "слева", но и фельянам, жирондистам - А.В.Тырсенко, Э.Е.Гусейнова, С.Я.Карпа, они, как правило, остаются вне хронологических рамок якобинского периода. Между тем, выступая в качестве противников якобинской диктатуры, борясь с нею, они отстаивали с оружием в руках, не щадя ни своей, ни чужой жизни, то, что считали единственно правильным, не допуская, что у противника может быть своя правота, демонстрируя ничуть не меньшую, чем у якобинцев, неспособность и нежелание искать консенсус, искать точки соприкосновения. Говорят о догматизме якобинских лидеров. Мне представляется, что либерализм жирондистов был не менее догматичным. Более того, предельно упростив ситуацию, можно сказать, что с начала революции либеральная доктрина стала реальной программой преобразований в политической и в социально-экономической сферах, проводившихся во Франции.

А какую доктрину осуществляли якобинцы, когда пришли к власти? Общим местом является представление об их приверженности идеям Руссо, которые характеризуются как авторитарные. Исследователи давно уже отмечают несоответствие между идеями "учителя" и действиями "учеников", расценивая их в зависимости от собственных убеждений либо как преодоление под влиянием революционной необходимости жестких рамок учения, либо как идеологическое прикрытие именем Руссо собственных действий. При этом само собой разумеется наличие у якобинских лидеров четких представлений о том, каким именно должно быть справедливо устроенное общество и каким образом общество должно быть преобразовано. Изучение жизненного пути отдельных якобинских лидеров, в частности Сен-Жюста, заставляет усомниться в изначальном существовании такой программы хотя бы у кого-нибудь из них, в отличие от программы либеральных преобразований. В частности, неоднократно обращалось внимание на некоторую неопределенность, нечеткость идейной платформы Робеспьера во время Учредительного собрания - при констатации в целом ее демократизма. По эволюции мировоззрения Сен-Жюста на протяжении его очень короткой жизни можно проследить почти весь путь развития оппозиционной Старому порядку общественной мысли XVIII в. от либертинажа до диктатуры.

Похоже на то, что вплоть до прихода к власти в результате восстания 31 мая - 2 июня 1793 г. - это оказалось для них неожиданным - сама возможность преобразования общества в духе "Общественного договора" виделась ими лишь неопределенно далекой перспективой. По-видимому, именно практическая деятельность в чрезвычайных обстоятельствах во время миссий Л.-А.Сен-Жюста в прифронтовые департаменты Рейна и Севера, Ж.Кутона - в департамент Пюи-де-Дом, успех в осуществлении мер, продиктованных необходимостью и позволивших поверить в возможность для большинства людей поставить общественное благо выше личного, сделать первое условием второго, и привели к попытке осуществить такие преобразования в масштабах всей страны. Но то, что оказывалось возможным в чрезвычайных обстоятельствах, далеко не всегда годится для мирной жизни. Таким образом, общие представления о должном определяли образ действий в конкретной ситуации, а успех принятых мер побуждал расширять масштабы их применения.

В старинном споре о влиянии идей и, говоря словами Сен-Жюста, "силы вещей", на характер якобинской диктатуры можно приблизиться к истине, лишь обратившись к тому, как конкретно эта политика формировалась, а именно, какие обстоятельства вызывали или провоцировали те или иные действия властей или служили им оправданием, а эти обстоятельства очень часто, к сожалению, оказываются незамеченными при вынесении общих суждений о якобинской диктатуре, и в особенности о терроре. Так, повторяя известные формулировки о терроре как о способе удержать власть, говоря об усилении террора в последние полтора месяца якобинской диктатуры после принятия печально знаменитого закона 22 прериаля (10 июня 1794 г.), почему-то забывают и о том, что подлинный пик применения террора пришелся на декабрь 1793 - январь 1794 гг., что в феврале-марте, после принятия второй части декрета о революционном порядке управления, содержащей статьи о запрещении передавать полномочия, наиболее отличившихся комиссаров-террористов отзывали в Париж, "освобождая" от них провинцию. Почему, однако, для этого потребовалось несколько месяцев и донесения Жюльена-младшего? Ведь и Ж.-Б.Каррье, и Ж.-М.Колло д'Эрбуа, и Ж.Фуше сообщали Конвенту о своих действиях точно и откровенно - вплоть до способов расправы и числа жертв. Быть может, дело отчасти в использовании языка, который одни понимают буквально, как это и было написано, а другие усматривают в этих донесениях риторические преувеличения - по стилю донесения Гато, друга Сен-Жюста, из Страсбурга ничем не отличались от донесений Колло или Каррье. После этого применение террора в провинции резко сократилось, и вплоть до термидора ситуация оставалась без значительных изменений. Новая же волна террора в Париже, включая закон 22 прериаля, связана была, по-видимому, как с ликвидацией провинциальных трибуналов и передачей всех дел "врагов народа" парижскому Революционному трибуналу, согласно декрету 27 жерминаля (16 марта 1794 г.), так и с обострением ситуации на театре военных действий в связи с апрельско-майским наступлением соединенных вооруженных сил стран антифранцузской коалиции, о котором вообще почти исследователи не вспоминают. Разумеется, все сказанное не исключает мотива удержания власти.

А.В.Тырсенко. Как уже отмечалось, в настоящее время исследования Французской революции конца XVIII в. ведутся под знаком резко усилившегося интереса к ее политической проблематике. В этой связи интерес представляет изучение политических традиций в ходе революции, и прежде всего двух магистральных - демократической и либеральной, которые зачастую выступали оппонентами, вплоть до драматического противостояния. Названные традиции восходили еще к рационалистическим учениям века Просвещения. К эпохе революции относится процесс их организационного оформления. Наиболее яркими представителями демократической традиции явились якобинцы (лето 1792 - лето 1794 гг.), либеральная же традиция была представлена умеренными лидерами Якобинского клуба (1789-1791 гг.), Обществом 1789 г., Клубом фельянов, отчасти Жирондой, термидорианцами, идеологами.

В цепи острых, подчас непримиримых противоречий между якобинско-демократической и либеральной традициями проблеме организации политической власти принадлежит особое место. В связи с этим интересны доктринальные расхождения между названными традициями, лежавшие в основе борьбы между их политическими представителями. Эти принципиальные различия основывались на разных концепциях взаимоотношений индивидуума, общества и государства. В демократической доктрине не проводилось разграничение между гражданскими и политическими правами личности, свобода же каждого индивидуума обуславливалась его непосредственным участием в политике, т.е. в формировании общей воли всех членов общества, и в подчинении ей. Либеральная же доктрина, напротив, предполагала известную дистанцию между гражданскими и политическими правами личности, а ее свобода выражалась в автономии по отношению к политической власти. Иными словами, либеральная доктрина проводила достаточно четкую грань между гражданским и политическим обществами, тогда как демократическая делала акцент на их единстве.

Политическая борьба революционного десятилетия выявила длительный кризис легитимности революционной власти. Пути к разрешению этого кризиса были предложены как в рамках якобинско-демократической, так и либеральной традиций. В центре политических дебатов находились проблемы суверенитета, политического представительства, а также принципы легитимизации власти. Как совместить принцип единства и неделимости суверенитета и принцип политического представительства? Возможно ли утвердить прочную власть и гарантировать политическую свободу, опираясь на идею прямой демократии, как того требовала якобинско-демократическая традиция, согласно которой принцип суверенитета трактовался как народный суверенитет, являющийся выражением общей воли всех граждан, которая должна быть постоянно активна и реализовываться путем непрерывного участия всех граждан в политике? Или для этого необходимо следовать либеральному принципу национального суверенитета, согласно которому суверенитет принадлежит не народу как совокупности всех его носителей, а нации, олицетворяющей единство граждан, и осуществляется через посредство независимых ее представителей, имеющих полномочия принимать решения от имени нации?

Демократический принцип народного суверенитета нашел применение в политических идеях якобинцев. Основополагающим подходом к организации политической власти для якобинцев стала идея идентичности между народом и его представителями. И хотя, с точки зрения их лидеров, политическое представительство и допускалось, но представители народа рассматривались как его агенты, действующие под его контролем, с тем, чтобы дистанция между управляющими и управляемыми была сведена к минимуму, который бы не противоречил принципу единства и неделимости суверенитета. Политические представители должны были быть, согласно Робеспьеру, столь же добродетельны, как и народ, который является источником и нормой добродетели: "Народ добр, а его уполномоченные могут быть развращены; в добродетели и суверенитете народа следует искать предохранительное средство против пороков и деспотизма правительства"²⁷. Представители народа с точки зрения якобинской идеологии не автономны в своих действиях, а ему подотчетны и имеют лишь императивный мандат, поскольку они являются только проводниками общей воли. Утверждалось, что окончательно идея идентичности между народом и его представителями будет реализована, если революционная власть начнет действовать как добродетельный народ, который "чужд крайностям, морален, справедлив и разумен"²⁸. Демократия же, основанная на принципе добродетели, в то же время становилась выражением и морального суверенитета народа.

В конкретно-исторических условиях II г. республики (1793-1794 гг.) идея правительства, воплощавшего в себе моральный суверенитет народа, означала легитимацию власти якобинцев, получивших монополию на представление народного суверенитета, поскольку их власть апеллировала к добродетели.

Ярким примером практического воплощения принципа народного суверенитета явился декрет от 14 фримера II г. (4 декабря 1793 г.) об организации временного порядка управления. В циркулярах, разосланных от имени Комитета общественного спасения о введении временного порядка управления, была развита идея органического единства народа и революционного правительства. Народ и революционное правительство перед лицом внутренней и внешней опасности должны были образовать единый организм. Обращаясь к низовым органам власти, революционным комитетам, Комитет общественного спасения следующим образом описал это устройство: "Вы - руки политического корпуса, Конвент - его голова, а мы - его глаза". Вся система органов революционного правительства строилась по принципу единства между управляющими и управляемыми. В результате получилась централизованная диктатура.

В отличие от якобинско-демократического варианта организации и легитимации политической власти либеральный принцип национального суверенитета предполагал политическое устройство на основе четкого разделения между политическим и гражданским обществами. Само понятие "нация" означало в либеральной мысли, идущей от Э.Сийеса, политическое и гражданское общества при том, что сфера политического общества не распространялась на сферу гражданского общества. Идея ограничения суверенной власти рамками политического общества развивалась в либеральной мысли с 1789 г. и особенно после падения якобинской диктатуры, установление которой либеральная мысль связывала с чрезмерным расширением прерогатив власти (Б.Констан). В либеральной традиции также получил развитие принцип политического представительства, сформулированный Сийесом еще в Учредительном собрании. Согласно Сийесу, принцип политического представительства не отрицал другого принципа организации политической власти - единства и неделимости суверенитета. По мысли Сийеса, выразителями национального суверенитета могли быть только независимые в своих действиях представители нации. Сам принцип национального суверенитета предполагал, по Сийесу, два вида власти - конституирующую и конституированную. Нация, обладающая конституирующей властью, может, через своих представителей, наделенных специальными полномочиями, учредить конституционные, представительные органы власти, которые будут принимать решения от имени нации в рамках установленных конституирующей властью институтов. Теоретические построения Сийеса, таким образом, имели целью ограничение политической власти путем ее разделения и упрочение конституционного порядка. Сийесу принадлежит обоснование принципа политического представительства и с точки зрения разделения труда: "Совершенно очевидно, - писал Сийес, - что дать возможность представлять себя в различных областях означает увеличить свою свободу, как и то, что уменьшить ее можно путем сосредоточения различных представительских функций в одном лице. Ведь в частной жизни тот наиболее свободен, кто заставляет работать на себя"²⁹.

Утверждая политическое представительство в качестве принципа организации политической власти, либеральная традиция выдвинула идею легитимности на основе "интереса" и "способности", т.е. представительные органы власти обретали легитимность в силу того, что представителями нации становились лица, заинтересованные в успешном ведении общественных дел; это определялось их социальными и экономическими статусами, а также образовательным цензом. Избирательное право получали только представители собственнических слоев - "средний класс" или "нотабли".

При сопоставлении политического наследия либеральной и якобинско-демократической традиций революционной эпохи либеральные принципы национального суверенитета и представительного правления наиболее соответствуют основам политической культуры нового времени. Вместе с тем вряд ли правомерно сводить наследие якобинско-демократической традиции только к прямой демократии и диктатуре. Развитая в рамках этой традиции идея участия граждан в политике как условия их политической свободы также вошла в политическую культуру нового времени и сыграла решающую роль при обосновании принципа политической демократии, т.е. при введении всеобщего избирательного права. В конечном счете наследие обеих традиций воплотилось в либерально-демократической системе Третьей республики.

С.Н.Коротков. Свою главную задачу - защиту завоеваний революции - якобинская диктатура блестяще выполнила. Характерно, что ее внутреннее развитие и кризис связаны с изменением ситуации на фронте. Выполнение грандиозной задачи разгрома объединенных европейских монархов и внутренних противников требовало серьезных организационных усилий по мобилизации людских и материальных ресурсов.

Мобилизацию ресурсов можно проследить через исследование финансовой политики монтаньярского Конвента. Так сложилось, что финансовая политика революции затрагивала крупнейшие проблемы: социальные преобразования проходили как финансовые операции, а финансирование войны с 1792 г. - явилось главной задачей финансового ведомства.

В историографии преобладает негативная оценка деятельности финансового ведомства революции, существует мнение о "несозидательном" характере ее финансовой политики.

Следует отметить, что финансовый кризис лежал в основе кризиса Старого порядка, в нем проявился общественный кризис. Важнейшей проблемой был государственный долг, существование которого сделало неизбежным в конце XVIII в. постоянный бюджетный дефицит. Финансовая проблема требовала глубоких преобразований: ликвидации сословий и привилегий, стимулирования экономического подъема, что позволило бы не допустить роста долга и ликвидации его в будущем, и поиска чрезвычайных ресурсов для относительно быстрой его ликвидации.

В начале революции был торжественно признан государственный долг, создан фонд национальных имуществ для его ликвидации и, поскольку нельзя было ожидать скорых поступлений от его реализации, выпущен был ассигнат. Была также проведена налоговая реформа. В силу ряда обстоятельств налоги в годы революции приносили мало средств. С началом войны погашение государственного долга было приостановлено.

Конвент, а затем якобинская диктатура все основные проблемы, с которыми пришлось столкнуться в этой области, а также и инструменты решения этих проблем унаследовали от предшественников.

Во многом политика якобинцев носила вынужденный характер. Якобинцам необходимо было найти огромные ресурсы и заключить союз с санкюлотами, выдвигавшими более радикальную программу социального развития. Решать при этом нужно было противоречивую задачу изыскания все более крупных средств внутри страны и сохранения союза с народом. Комитету финансов Конвента удалось, реагируя на требования текущего момента, выработать, во многом, видимо, стихийно, стратегический план универсального характера. Основные средства дал ассигнат: прибегли к эмисионному обложению, т.е. политике инфляции. Финансовая эффективность была необыкновенной: за время существования эмиссионного обложения удавалось получить около 1 млрд. ливров звонкой монетой в год, т.е. в два раза больше, чем дореволюционному финансово-налоговому аппарату. Эмиссионное обложение - это регрессивно-подоходный налог, значит победа была оплачена и народной кровью и народными деньгами.

Эмиссионная политика требовала жесткой борьбы с внешними проявлениями инфляции. Такие мероприятия, которых добивались санкюлоты, как максимум, принудительное обложение богатых, выполняли свою антиинфляционную роль. Курс ассигната поддерживала и распродажа национальных имуществ. Инфляция не признавалась, все платежи осуществлялись по номинальной стоимости, включая и выплаты в рассрочку за национальные имущества, что означало снижение их реальной цены. Национальные имущества сыграли большую роль в формировании новой буржуазии. На торгах преобладали крупные покупатели, приобретения из фонда национальных имуществ открывали новые возможности. Не были при этом уничтожены и капиталистические хозяйства. Поэтому якобинский период оказался весьма важным в формировании социальных структур буржуазного общества.

Е.В.Киселева. Если обратиться к работам последних лет, посвященным якобинскому периоду, можно заметить, что продвижение вперед в его осмыслении стало в значительной мере возможным благодаря стремлению авторов этих трудов соотносить свои выводы с результатами изучения всего комплекса сложных и многогранных проблем Французской революции конца XVIII в. Такой подход оказался плодотворным для взвешенного анализа идеологии и практики якобинцев, определения характера столкновения утопии народных представлений с реалиями времени, влияния "левых" течений на выход страны из полосы социальных потрясений. Углубленному и разностороннему анализу ученые подвергли также собственно революционный процесс, оценивая его не только применительно к истории Франции конца XVIII в., но и как способ разрешения общественных конфликтов в масштабах мировой истории.

А.В.Гордон в выступлении, открывшем дискуссию, вполне обоснованно призвал историков смелее искать и находить пути, ведущие к постижению точек соприкосновения якобинского этапа с запросами новой Франции, рожденной в годы революции.

Остановлюсь на некоторых особенностях политического развития Франции в XIX в., которые, думается, были обусловлены революционным характером низвержения устоев французского абсолютизма и последовавшей затем радикализацией социальных отношений в годы якобинской диктатуры. Прежде всего я имею в виду судьбу монархии во Франции в XIX в. Якобинская Конституция 1793 г. отчетливо выразила разрыв французской демократии с монархией Бурбонов, оказавшейся неспособной к гибкому самореформированию в духе требований просвещенных слоев населения. Ф.Фюре выдвинул тезис о том, что ничто так не напоминает французское общество при Людовике XVI, как французское общество при Луи-Филиппе³⁰. Это положение нуждается в уточнении.

Несмотря на то, что в 1814 г. и в 1830 г., когда возникла Июльская монархия, правящая элита выступила за сохранение монархического принципа в государственной системе, монархия во Франции не утвердилась. Режим Реставрации не обеспечил конституционного порядка, что стало причиной революционных событий 1830 г. Справедливо замечание Фюре об изоляции французской монархии накануне Июльской революции 1830 г., так же как в конце XVIII в., перед лицом мощного и единодушного общественного мнения³¹. Еще более драматичным и неожиданным в глазах либералов было падение Июльской монархии в 1848 г., поскольку многие из них искренне уверовали в то, что после перемены династии, с восшествием на престол Луи-Филиппа, Франция пережила подобно Англии в 1688 г. Славную революцию, и, следовательно, полагали лидеры либералов во главе с Гизо, Июльская монархия венчает конец революции. Но они глубоко заблуждались. Быстрота, с какой была провозглашена республика в февральские дни 1848 г., показала остроту кризиса, обнажившего крайне узкую опору у власти Луи-Филиппа.

В современных работах по Французской революции часто можно встретить мнение об осуществлении в 1789-1791 гг. основных задач государственного устройства страны: введение конституционного строя, национального представительства, реформирование права, юстиции, провозглашение свобод гражданского общества. Рассуждая так, исследователь может оказаться перед опасностью недооценить существенной стороны политического облика Франции XIX в. - наличия наравне с официальной идеологией либерализма демократической струи. Именно стихийный и непреодолимый натиск демократических сил придал ходу дел в 1848 г. революционную окраску. Противостояние умеренных либеральных кругов и демократии в революции 1848 г. разительным образом отличали ее от времени установления Июльской монархии, эпохи господства либералов на политической сцене. Ведущие советские франковеды, А.З.Манфред, В.М.Далин, Я.М.Захер, Н.Е.Застенкер, В.Г.Ревуненков, А.В.Адо, обстоятельно раскрыли связь якобинцев с революционной демократией XIX в. Относительно же французского либерализма, его эволюции под влиянием пронесшихся революционных лет, следует признать, что пока эта тема не стала еще предметом должного внимания в отечественной литературе. Определенный вклад в ее изучение вносит сообщение А.В.Тырсенко, проследившего воззрения Э.-Ж.Сийеса, идейные взгляды которого раскрывают серьезные расхождения между либеральным и демократическим движениями в послереволюционной Франции. Их противоборство в период Второй республики 1848-1852 гг. создало благоприятную почву для возобладания в стране авторитарных принципов власти Наполеона III.

Исторический опыт Франции XIX в. побуждает историков творчески разрабатывать вопросы истории Французской революции конца XVIII в. как важного рубежа в процессе трансформации страны в современное государство и воспринимать революцию как многоликое, но в то же время единое в своих главных очертаниях явление.

Д.Ю.Бовыкин. В выступлениях коллег уже несколько раз заходила речь о легитимности режима; предлагалось видеть ее в чаяниях народных масс. Сама по себе постановка вопроса не удивительна, поскольку проблема легитимности остро стояла и для самих революционеров. Однако хотелось бы отметить, что в глазах многих современников Конвент в 1794 г. был, если можно так выразиться, уже, по меньшей мере, дважды нелегитимен.

Первый раз - после 31 мая 1793 г., когда из него было исключено большое число депутатов и одни представители народа присвоили себе право решать судьбу других представителей того же народа.

Второй раз - когда, приняв Конституцию 1793 г., Конвент вместо того, чтобы самораспуститься и назначить новые выборы, принял решение об отсрочке вступления конституции в действие и ввел систему революционного правительства. Таким образом, он явно превысил свои полномочия, даже принимая во внимание всю их расплывчатость и неопределенность.

В связи с этим необходим поиск новых подходов и к анализу самой Конституции 1793 г.

Признавая ее "одной из самых демократических буржуазных конституций нового времени"³², традиционная советская историография в общем уходила от рассмотрения ее применимости на практике, избегала глубокого анализа и тем более критики.

В то же время обсуждение этой конституции при Термидоре, когда весной 1795 г. встал вопрос о необходимости отмены чрезвычайного порядка управления, наглядно показало, что целый ряд статей казался многим современникам либо практически неисполнимыми, либо столь абстрактно сформулированными, что их реализация очевидно не могла привести к положительным результатам³³.

Одно из самых "демократичных" положений - утверждение законопроектов народом - превращалось в чистую фикцию, поскольку, во-первых, от первичных собраний требовалось лишь не протестовать против закона, во-вторых, сама возможность уложиться в отведенный для протеста 40-дневный срок была гипотетической, и в-третьих, трудно представить себе, чтобы люди, имеющие право гражданства и вынужденные, по большей части, зарабатывать на жизнь собственным трудом, и в самом деле смогли постоянно участвовать в работе первичных собраний, особенно принимая во внимание, что они должны были созываться отнюдь не только для обсуждения законов³⁴.

Следует обратить внимание на двойственность текста. Как справедливо отметил здесь А.В.Чудинов, это была программа построения нового общества. Однако это была и программа легитимации уже свершившихся событий. Так, статьи Декларации прав, посвященные реализации права на восстание, выражают попытку оправдать, в частности, те же события 31 мая - 2 июня. И в самом деле, едва ли статья 35 - "когда правительство нарушает права народа, восстание для народа и для каждой его части является самым священным правом и самой необходимой обязанностью" - лишь по забывчивости законодателей не уточняет, ни что именно понимается под словом "правительство", ни сколько человек составляют "часть народа".

Кратко остановлюсь на практической неисследованности у нас темы заговоров и монархических выступлений. Движениям, направленным против якобинской диктатуры, традиционно уделялся минимум внимания. Во время "амальгамных" процессов, в частности эбертистов и дантонистов, обвинения в роялизме, сговоре с иностранцами были общим местом. Однако у исследователей принято было лишь перечислять предъявленные обвинения, не делая попытки проанализировать ни их причину, ни соответствие истине³⁵.

А.В.Гордон. Прежде всего хочу поблагодарить собравшихся, которые с энтузиазмом откликнулись на призыв организаторов. Собрались почти все, кто в настоящее время конкретно занимается исследованием Великой французской революции. Этот дружный отклик - явное свидетельство и актуальности проблем ее истории и насущности их обсуждения. Очевидно, наступил новый этап в отечественной историографии Великой французской революции. Четверть века, минувшая со времени предыдущего обсуждения проблем якобинства, далеко не формальный повод для встречи. Ушло из жизни целое поколение исследователей. Летом 1995 г. скончался Анатолий Васильевич Адо, из школы которого вышло большинство присутствующих здесь. Исполняется 10 лет со дня смерти Виктора Моисеевича Далина. Почти 20 лет, как нет Альберта Захаровича Манфреда. И, к сожалению, мартиролог может быть продолжен. Я рад, что наша встреча оказалась неформальной данью памяти наших учителей и предшественников. Звучали их имена, излагались их мнения, а следовательно, сохраняется преемственность - основа развития исторического знания.

Следует сказать о другой основе - обогащении исторического знания новыми методологическими подходами. И в этом отношении состоявшийся "круглый стол" сделал свое дело. Я совсем не хочу сказать, что мы коллективно выработали новую теорию якобинского периода революции или революции в целом; но все новое, что возникло в мировой историографии за последние 25 лет, было осмыслено участниками встречи и выражено в их выступлениях. Подчеркну, что были изложены не только методы, отсутствовавшие в недавнем прошлом в советской науке, но и традиционные для нее, в первую очередь классовый подход, который претерпевает эволюцию, доказывающую, что его возможности отнюдь не исчерпаны. Итак, не просто широта представленных подходов, а именно методологический плюрализм, составляя отличительную черту "круглого стола" по сравнению с симпозиумом 1970 г., свидетельствует прежде всего о вступлении историографии Французской революции конца XVIII в. в новый этап развития.

Очень убедительно эта мысль была изложена Г.С.Чертковой. Действительно, речь на нашей встрече шла не о замене одного теоретического подхода, пусть и дискредитированного в прошлом своей вульгаризацией и догматическим применением, другим, сколь бы плодотворным он сейчас ни казался, а о том, чтобы избежать какого-либо идейно-теоретического монополизма. В силу открытости исторического времени, соединяющего прошлое, настоящее и будущее, и многомерности исторического бытия должен восторжествовать принцип множественности подходов. Выступления не только декларировали, но и подтвердили необходимость плюрализма, проявив его не столько в оценках и переоценках, чем особенно отличались советские дискуссии времен перестройки и гласности, совпавшие с 200-летием революции, сколько в самой методологии.

Сохраняя верность "классической" интерпретации революции как глубокого социального явления, можно согласиться с А.В.Чудиновым, что мир идей эпохи представлен в этой интерпретации неудовлетворительно и что заслуживают внимания подходы, в центре которых была идеологическая и даже психологическая подготовка революционных событий. Как бы ни относиться к названным консервативным историкам, их сочинения требуют непредвзятого отношения. Можно вспомнить, что такое отношение к Тэну проявили Кропоткин и уже в советское время Адо, отметив проницательность его оценок роли крестьянских восстаний. Признаюсь, что сам я далек от беспристрастности по отношению к Тэну, и особенно к Кошену, но, пожалуй, именно они впервые поставили в систематизированном виде приобретшие такую злободневность в процессе переосмысления недавней истории вопросы о роли революционного меньшинства, о манипулировании массовым сознанием, о социальной психологии революционаризма.

Думаю, что оказавшаяся в центре нашего обсуждения проблема якобинского утопизма не столь однозначна, как порой представляется. Якобинцы пришли к власти в 1793 г. в качестве политических реалистов, что и отличало их тогда, как показала Т.А.Черноверская, от жирондистов. Весь период якобинского правления отмечен жестким прагматизмом, четко раскрытым в выступлении С.Н.Короткова. Работая в "классическом" жанре экономической истории, наш петербургский коллега пришел к весьма нетрадиционным выводам о связи якобинских преобразований с самыми обыденными и насущными проблемами государственных финансов.

Разумеется, это не исключает сосредоточения на сфере идей, и, следуя таким путем, ряд выступавших констатировали преемственность того, что обычно называют "якобинской утопией", с идеалами и установками Просвещения, прежде всего с руссоизмом. В самых неприемлемых с точки зрения современного либерального сознания проектах государственного регулирования общественных нравов и семейных отношений якобинцы были отнюдь не оригинальны. Где же тогда кончается Просвещение и начинается собственно якобинство? Ограничиваясь сферой идей, этот вопрос вряд ли можно разрешить. По-моему, суть якобинства как особого исторического явления следует искать в самой природе связи между идеями и реальностью их воплощения.

Уместным видится возражение Е.О.Обичкиной против отождествления якобинской политики и якобинской идеологии. Связь между ними очевидна, однако она не прямолинейная: "потусторонние", казалось бы, идеалы добродетели позволяли Робеспьеру и его сподвижникам поддерживать элементарный политический порядок.

И, наоборот, как было сказано С.Ф.Блуменау и Т.А.Черноверской, размах и радикальность свершавшихся с начала революции преобразований вдохновляли разработку самых идеалистических проектов.

Вообще анализ утопизма или идеализма якобинцев требует, во-первых, сопоставления не с абстрактными критериями, а с реальными альтернативами. Можно ли безоговорочно утверждать, что политическими реалистами были упразднившие экономическое регулирование термидорианцы или Директория со своей "политикой качелей", совместно проложившие дорогу бонапартистской диктатуре? Во-вторых, требуется учет эволюции идеалов и реальности в перспективе соответствующего исторического цикла. Мне близок подход А.В.Тырсенко, проследившего постреволюционную динамику якобинских принципов государственного устройства.

Интересен тезис А.В.Тырсенко о синтезе "якобинского" демократизма и революционного либерализма в политической системе Третьей республики. О важности политических реалий XIX в. как исторического критерия говорила и Е.В.Киселева. До установления Третьей республики революционный либерализм тоже можно было бы считать "утопией", которая никак не утверждалась в жизни страны. Лишь к 100-летию революции разрешился политический спор жирондистов и якобинцев и разрешился воплощением в той или иной степени политических идей бывших врагов. Одновременно, что вполне логично, завершился революционный цикл истории Франции, начавшийся в 1789 г.

Но чтобы исчезла угроза социальных катаклизмов, потребовался еще один шаг истории в якобинском направлении. О нем напомнила Е.О.Обичкина - это закрепление уже в XX в. декларированных якобинцами основ социального обеспечения. Можно поразмышлять и о современном государственном регулировании, принцип которого ввели отнюдь не противники якобинцев. Итак, что в аспекте "реального капитализма" остается утопическим из основ якобинской политической программы? Анализ якобинства в таком аспекте позволит преодолеть односторонность эпистемологической перспективы "протосоциализма", с которой связаны, как мне кажется, наиболее радикальные выводы относительно якобинского утопизма.

Из утопизма якобинцев обычно выводят их революционаризм и терроризм. Обсуждение этих вопросов на нашей встрече предостерегает от упрощенных оценок. А.В.Чудинов прав: нельзя объяснять диктатуру и террор одной "силой обстоятельств", как это делалось в "классической" историографии. Но и сбрасывать со счета "ситуационный фактор" не следует. Выступавшие справедливо изобразили его в двух аспектах: и как объективную логику борьбы (Т.А.Черноверская), и как силу террористических настроений масс (Е.О.Обичкина, З.А.Чеканцева). Возмездие верхам общества - составной элемент революционного сознания. Еще просветители, возбуждая ненависть к власть имущим и привилегированным, обстоятельно трудились в этом направлении. О том, что Старый порядок сам образовал в народе море такой ненависти и говорить не приходится. Это подтверждают, в частности, стихийные расправы первых дней революции, о которых с ужасом вспоминали даже будущие идеологи террора.

Немаловажно, кто уже в ходе революции разжигал террористические настроения. Е.О.Обичкина указывает на "бешеных" и эбертистов, С.Ф.Блуменау - на якобинцев в целом. Я думаю, что список здесь далеко не полон. Стоит подумать о "террористическом дискурсе", о политической полемике революционного времени, о том, какой мощной отрицательной энергией обладала экстремистская фразеология взаимных обвинений, которыми бросались, начиная с 1789 г. и зачастую не задумываясь о последствиях, лидеры и активисты различных группировок. Не менее провокационными становились безапелляционные заявления о предстоявшей катастрофе, причем лавры Кассандры готовы были стяжать представители различных направлений: весной 1793 г. жирондисты вовсю соперничали с крайне левыми. Не случайно тот же Сен-Жюст резюмировал, что в республике было бы гораздо больше порядка, если бы поменьше говорили, что порядка в ней нет.

Особую роль играли декламации о деградации власти, ее порочности, неспособности справиться с угрожавшим положением. Нагнетавшийся таким образом кризис был нравственным не в меньшей степени, чем политическим, и оборачивался он прямым неподчинением властям, саботированием самых насущных политических мер, разложением государственного аппарата, беззаконием. Анализ С.Ф.Блуменау подтверждает правоту политического диагноза Сен-Жюста: кризис власти стал угрожать распадом социальных связей, разрушением целостности страны. И разрешился этот кризис, когда террор стал, по словам французского писателя Андре Стиля, "инструментом отчаявшейся и оскорбленной власти" в наведении ею общественного порядка.

Так возник исторический парадокс, на который обратили внимание З.А.Чеканцева и Е.О.Обичкина. Опиравшиеся на террор и прибегшие к диктатуре якобинцы со всей своей "чрезвычайщиной" выступали "партией порядка". В попытке обуздать разрушительную энергию революционной стихии, одновременно удовлетворив самые насущные требования масс, они стремились на собственный лад осуществить ту же установку, что фельяны и жирондисты, - закончить революцию. Подавив народное движение, уничтожив своих противников, репрессировав десятки тысяч людей, они оказались в этом не более удачливы, чем их предшественники. Но и термидорианцы, восставшие против террора, отнюдь не преуспели. А можно ли считать выходом из ситуации бонапартистскую диктатуру, приведшую к подобию гражданского мира за счет обескровивших страну завоевательных войн?

Для изживания революционности потребовалось время - почти сто лет эволюции французского общества и изменений в общественном сознании, которое созрело уже настолько, что взрыв Парижской коммуны со страшным ожесточением с обеих сторон явился, что называется, последней каплей. Похоже именно тогда французский народ выработал своего рода заклятие от кровавых междоусобиц.

Но во всемирно-историческом и в европейском масштабе эпоха революций отнюдь не закончилась. В Германии, в Южной и Восточной Европе якобинство стало моделью революционного насилия. С.Ф.Блуменау обстоятельно и последовательно показал, что никакие потуги "деякобинизации" не могут поколебать непреложных фактов. Якобинский период, как его ни определяй - подъемом или упадком, составляет неотъемлемую часть Великой французской революции. В ряде выступлений на нашей встрече было охарактеризовано место якобинства в постреволюционной истории Франции. Еще один - аспект - его международное значение, и здесь история Франции прочно сплетается с отечественной историей.

Вся наша историография Французской революции конца XVIII в. развивалась под знаком революции российской. Отсюда, в конечном счете, неизбывный наш историографический "якобиноцентризм". Ему предшествовал и его предопределил "якобиноцентризм" общественной мысли России: А.Н.Радищев и Н.М.Карамзин, А.И.Герцен и В.Г.Белинский - каждый по-своему заложили его основы. После 1917 г. феномен обрел новую жизнь. От персоналий до символики, в революционной логике и семантике якобинство служило средством легитимации новой власти, и это тоже закрепилось в исторической традиции.

Малоплодотворное занятие добиваться деякобинизации отечественной традиции. 1793 год, как и 1789, заняли в ней прочное место, соединившись в исторической памяти народа с событиями собственной истории. Мы, современные российские историки Французской революции конца XVIII в., не можем отказаться от своего культурно-исторического наследия, но можем и должны преодолеть обусловленную политической конъюнктурой ограниченность, идеологическую нетерпимость, теоретическую жесткость. Наше профессиональное дело выработать более широкую, многостороннюю оценку якобинства и его значения в итогах Великой французской революции. А это предполагает следующий шаг - всестороннее определение природы самой революции, следовательно, как я пытался показать, и ее исторической роли в утверждении цивилизации Нового времени.