Г о д      C C X I I I

Феномен революционного насилия как один из наиболее предметных и явных в истории революции, никогда не выпадал из поля зрения ее исследователей, а связанный с этим феноменом комплекс проблем постоянно присутствовал в центре внимания историков революции. ЭТА фигура была выбрана в качестве объекта исследования отчасти именно потому, что подобный выбор дает хорошую возможность поиска ответа на эти и другие вопросы. На каком примере можно проанализировать аспекты эволюции отношения политических субъектов революционного процесса к идее революционного насилия лучше, чем на примере эволюции взглядов якобинского лидера, в период нахождения которого у власти была создана система государственного террора, явившаяся логическим завершением линии на революционное насилие сверху? ЛИЧНОСТЬ, таким образом, подвергается анализу как некий исторический тип, как некое подобие увеличительного стекла, с помощью которого многие нюансы системы мышления, приводящей деятелей революции к идее применения революционного насилия, можно видеть как на ладони. Но и сама по себе ЕГО ЛИЧНОСТЬ поныне является объектом споров; при этом, как это нередко бывает, стремление к оценочной, основанной на этических категориях характеристике препятствует созданию исторически и психологически верного (хотя бы до известной степени) портрета исторического лица.
А.Тэвдой-Бурмули. Логика торжествующей Добродетели (из сборника памяти А.В.Адо).
Представляют Дмитрий БОВЫКИН и ELEONORE!

Он выступил защитником народной массы, преимущественно крестьянской, изобразив страдания, стремления и надежды рабочего люда, любовь французского крестьянина к земле, в своему маленькому хозяйству, далекие, однако, от каких бы то ни было социалистических и коммунистических идей. Этот «народник», как назвал его Герье, был большим индивидуалистом, и в то же время противником классовой борьбы, отстаивавшим идею однородности интересов нации против привилегий…
Лучшим государственным устройством он считал демократическую республику, но никоим образом не в ее якобинской редакции, вызывавшей в нем непреоборимую антипатию, какую он чувствовал к каким бы то ни было террористическим средствам. Он до самой крайней степени идеализировал народ. Народу он противополагал при этом не столько буржуазию, как отличный от него общественный класс, сколько слой интеллигенции, образованного общества…
Его необыкновенная впечатлительность, чувство жалости к униженным и оскорбленным, сентиментальная любовь к человечеству, вообще вся очень развитая эмоциональная сторона его психики отражались на его исторических трудах до такой степени, что Тэн как бы отказывался видеть в нем историка, скорее считая его поэтом, даже одним из величайших поэтов, почему и о его истории отзывался как о «лирической эпопее Франции». Вследствие этого можно говорить о недостатке научности в его «Истории французской революции»…
Труд о революции, написанный в таком, субъективной духе и приподнятом тоне, не мог не производить сильного впечатления на читателей. У него было и много поклонников, среди которых одним из последних был Жорес…
Когда один автор в своей статье о французском переводе книги Карлейля, указал на большое сходство, он написал этому автору письмо, где назвал книгу Карлейля сочинением фантастическим, жалким, без всякого изучения предмета, с совершенно фальшивым освещением». Он даже был как бы обижен могущим возникнуть подозрением, будто он вдохновлялся Карлейлем…
О нем уже рассказывали Борис Георгиевич Реизов и Владимир Иванович Герье, неоднократно упоминала Энн Ригни. Сегодня - слово Николаю Ивановичу Карееву.
Благодарим Нату МИШЛЕТИСТКУ и ELEONORE!

Мишле - об одном из майских именинников:
Несмотря на все его излишества и преступное легкомыслие, видимая искренность его негодования против всякого зла заставила меня заняться этим странным человеком на основании его собственных писаний. Проблески здравого смысла у него были редки. Гораздо чаще среди его яростных криков намечаются приступы шарлатанства, бредового хвастовства, на которые может только отважиться сумасшедший... Самые френетические его упоения были священными, его кровожадная болтовня, слишком часто смешанная с вероломными донесениями, которые он списывал без разбора, принимались за изречения оракула. Впредь он может полным ходом идти к абсурду. Чем более он сумасшествует, тем более ему верят. Это титулованный шут народа: толпа ему смеется, слушает его, любит его и верит только своему шуту. Он ходит с закинутой назад головой, гордый, счастливый, улыбающийся во время самой большой ярости. То, чего он добивался в течение всей своей жизни, у него теперь есть; все на него смотрят, говорят о нем, его боятся... Вчера великий гражданин, сегодня провидец, этот провидец сойдет и за бога. Но за ним шли и другие журналисты.
А вот и причинно-следственные связи: что было бы, если бы?.. Не убей его Шарлотта Корде, на крови которой основалась религия кинжала, не были бы казнены Дантон и Демулен, которых он защитил бы, а это, в свою очередь, спасло бы и Робеспьера, не было бы термидора с его внезапной и убийственной реакцией. Марат в июле 1793 г. был уже другой человек, непримиримо преследовавший других Маратов, вступавший в свой период снисходительности, хотя еще вопрос, сохранил ли бы Марат свою популярность в новой роли. Смерть Марата ухудшила положение, потому что...
Ник.Ив.Кареев цитирует Мишле.

…Он погиб вместе с левыми, посланными на гильотину Робеспьером. Для историков этого было достаточно, чтобы перечислить его в числе казненных и этим ограничиться. Когда Робеспьер послал его на эшафот, то считал лучше всего сделать это под видом расправы с ним как с немецким шпионом, бароном, врагом республики, богачом, связанным с иностранными банкирами, продававшими французскую республику оптом и в розницу. Буржуазные исто­рики, и даже лучшие из них, в эту легенду уверовали и этим «немцем» специально не за­нимались. Через 120 лет, в империалистическую войну, когда надо было изобразить немцев как единственных зачинщиков и виновников войны, напавших на Францию, снова вытащили на свет его имя, при этом выражалось сожаление, что такого образцового немца приняли за шпиона, казнили по ошибке. А немецкие историки в свою очередь поверили тому, что он - французский революционер и потому считали себя свободными от более детального изучения его. Как раз его интернационализм - основная черта, которая его так отличает от остальных деятелей французской революции и особенно от Робеспьера, - менее всего была по душе и менее всего была понятна буржуазным историкам. Среди левых он является совершенно своеобразной фигурой. Как рево­люционер и как мыслитель, он стоит совсем особняком, и в то же время в нем, как в фокусе, сконцентрировались все разногласия.
Второй идеей, которую упрямо, с большим талантом и с большой проницательно­стью защищал он, была идея наступательной войны против соседних монархий. Французская революция не может и не должна ограничиваться Фран­цией, что она должна поднять все народы против их угнетателей и что если она сама не будет наступать на монархии, то монархии начнут наступление против нее. Прогноз этот полностью оправдался, как известно, наш утопист был ходом истории оправдан как более реальный политик.
Баронский титул, немецкое происхождение, богатство, космополитизм, а отчасти и атеизм были главными козырями против него в руках его противников. Во время чистки в клубе якобинцев он опроверг все возводившиеся на него и в общем лживые обвинения, но тем не менее после выступления Робеспьера и после того, как нашему герою не было дано слова ответить, он был исключен из клуба... После трех месяцев в тюрьме Сен-Лазар был судим... Это был один из тех гнусных процессов, построенных на лживых обвинениях и на смешении революционеров с контрреволюционерами и шпионами… Он был осужден вместе с другими на казнь и встретил смерть с исключительным мужеством и спокойствием.
Философ, социолог, интернационалист, «мечтатель», провозвестник некоторых глобальных идей 20 века, «белый ангел», «добрый дух» кордельеров.
И, как всегда, это - история нашей историографии, политики, культуры:
доклад П.Виноградской с примечаниями; там же оба труда, которые анализирует Виноградская.

*

Граждане! Довольно прозябать в диком невежестве! Настало время узнать истину о якобинском клубе, история которого начинается... при Генрихе IV!
Да какой там Моносов, Старосельский и «круглый стол» в Институте истории! Куда им!

Власть из Версальского дворца перешла прямо в Якобинский клуб, который сделался владыкою Франции. Национальное собрание в 1791 году объявило себя законодательным и разделилось на три партии: фельянов - черносотенцев, жирондистов - умеренных и монтаньяров - крайних левых. Все законы, внесенные в конвент, сперва обсуждались в заседаниях Якобинского клуба. Теперь парижский Якобинский клуб имел 700000 членов, и все они занимались политикой.
Жирондисты, во главе которых стояли Теодор Ламет, Воблан, Матье Дюма, Жокур и Лемонньэ, примкнули к левой и начали усердно работать на пользу свержения королевской власти. 25 июня (sic!) восьмитысячная толпа окружила национальное собрание, потом ворвалась в Тюильрийский дворец. Все были терроризированы, один генерал Лафайет выступил открыто, осуждая насилия. Столкновения между народом и муниципальными чиновниками происходили ежедневно. Было объявлено, что отечество в опасности. В Париж прибывали отряды провинциальных якобинцев на защиту свободы. Была предложена программа: низвержение короля, арест Лафайета, всеобщая подача голосов, роспуск всех штабов, упразднение дипломатии и власти, возвращение к «естественному состоянию».
Народ весь стоял за Робеспьера, считая его своим спасителем, а за границей Робеспьера начали называть диктатором еще при жизни Людовика XVI. [Это только запев, о депутате от «города Арраса» там еще много сказано...]
Якобинцы добились полного единомыслия и в обществе, и в законодательном собрании, где все три сословия объединились в одно и объявили себя национальным конвентом. Между тем Ролан, Бриссо, Лафайет и Кондорсе с ужасом наблюдали, что проповедь гражданской свободы вырождается в анархию. Довольны были только Дантон, Марат и Робеспьер, про себя мечтавшие о диктатуре. В Париже была составлена национальная гвардия под начальством пивовара Сантера, мясника Лежандра, а также иностранцев, итальянца Ротондо, поляка Лазовского, самого разнузданного из санкюлотов, и сан-домингского плантатора...
А конституанта, чтоб вы знали, - это конституционное правительство и муниципалитет.
Госпожи Ролан и Теруань играли видную роль в Якобинском клубе. Оказывается, г-жа Ролан имела неограниченное влияние и на Дантона. Но - внимание! - существовал еще женский Якобинский клуб под покровительством Марата!!!
Законодательное собрание объявило себя национальным конвентом. После бурных заседаний конвент провозгласил Францию республикой. Франция получила полную свободу. Соперничества партий более не существовало. Жирондисты присоединились к монтаньярам. Фельян Верньо теперь во всеуслышание кричал, что стоит за власть народа. Но впереди Францию ждало еще много испытаний. Вместо соперничества партий началось соперничество якобинских вождей, Дантона, Марата и Робеспьера. Якобинцы поспешили срубить королю голову, чтобы Европе некого было защищать. Действительно, после смерти Людовика все коалиционные державы признали войну с Францией бесполезной...
Народные массы сделались царем Франции. За демократией ухаживали. Новое министерство, избранное конвентом, вместо того чтоб взять толпу в свои руки, угодливо перед ней заискивало. Дантон ругался как извозчик, и это делало его популярным среди черни. Военный министр Паш подавал руку своим сторожам и принимал их приглашения на обед. Его дочери ежедневно бывали в Якобинском клубе и "братски" целовались с якобинцами. Г-жа Ролан начала играть роль якобинской аристократки и жила с такой пышностью, что ее вскоре начали ненавидеть как Марию-Антуанетту. Санкюлоты Сантер и Эбер отправились к министру и убедились, что все члены Жиронды и Горы обедают у Ролана с королевской пышностью. Робеспьер получил пост первого министра без портфеля, Сен-Жюст - министра юстиции, а Кутон - внутренних дел. Это был так называемый триумвират. Дантон вынужден был уехать в Бельгию. Робеспьер сделался полным хозяином Франции и... ну-ка, хором!.. правильно! - и сейчас же начался террор, которому сочувствовал Марат. А дофина замучали побоями, отдав на воспитание сапожнику Симону.
Религия была уничтожена. В церквах давали балы. Здесь народные ораторы произносили богохульственные речи и проститутки плясали бесстыдные танцы вокруг алтарей. Виноват был атеист Дантон. Робеспьер не смел стоять за христианскую религию. Он предложил религию Разума - религию верховного существа, которое создало мир и управляет им.
Член Якобинского клуба и конвента Тальен влюбился в осужденную Робеспьером аристократку. Из террориста она сделала его милосердным. Робеспьер не хотел помиловать возлюбленную Тальена. Тогда Тальен решил или свергнуть Робеспьера, или убить его. Знаменитое заседание 9 термидора открылось речью министра юстиции Сен-Жюста, продиктованной ему Робеспьером. Сен-Жюст притворно согласился, что Робеспьер - диктатор, но переворота производить не следует, так как есть другие способы ограничить диктатуру.
В 1795 году якобинцы опять сорганизовались под руководством Бабефа, учредившего "клуб Пантеона".
Конечно, вы хотите знать, почему? Ну, в объяснениях нет недостатка! К примеру: Вот к чему привело якобинцев изучение естественных наук!
А вы говорите - Хеффрон, Карлейль, Орчи! А вы киваете на Пупу Ларсен и г-на Дыбова!..
Встречайте - Мария Евгеньева, «Якобинский клуб»!!!

*

В этом месяце у нас большое пополнение материалов об историках и историографии!

Кроме анонсированного выше Мишле, Дмитрий БОВЫКИН и ELEONORE подготовили подборку материалов, за что мы их горячо благодарим!

 Это имя часто произносят с ужасом, и в самом деле, есть чему ужасаться, вспоминая его. Тот, кто назывался этим именем, был одним из создателей идеологии современной Европы, а отцы-основатели очень часто обладают свойством ужасать. Впрочем, для большинства из нас человек, о котором пойдет речь, является, за давностью событий, не более чем экзотической фигурой из учебника истории. Между тем, информационная стихия, в которой мы обитаем, до сих пор несет на себе отпечаток его сильной и цельной личности.

*

Мишле, жирондисты и якобинцы. Он позволяет читателю спросить его, где он сам сидел бы в Конвенте. Вопрос действительно интересный. Мишле отвечает, что был бы монтаньяром, но никак не якобинцем, потому что были же монтаньяры, которые не состояли в якобинцах, которые, как дантонисты, не имели якобинского духа, духа инквизиторского, корпоративного, священнического, или маккиавелизма, соединенного с насилием. Якобинцы, конечно, помогли победить врагов, но еще больше они увеличили их число. Они предприняли чистку всей Франции, арестовывая всех подозрительных, и через пятнадцать месяцев их царствования вся Франция оказалась подозрительною. Почему же Мишле не захотел бы быть вместе с жирондистами, которых он неоднократно восхваляет? К удивлению читателя, из-за их терпимости, - к удивлению, потому что сам Мишле - воплощенный протест против террора. Бессильная, слепая политика жирондистов погубила бы Францию, но как раз те самые якобинцы, среди которых он не хотел бы быть, были в его глазах единственною организованною силою...

*

Борьба среди якобинцев по вопросам внешней политики. Комитет общественного спасения «второго созыва» и задачи революционной войны. «Эбертист» - это патриотическая революционная позиция.
И скромно петитом: «Менее всего известны взгляды так называемых «бешеных» на внешнюю политику. Большая часть источников об их агитации среди плебейства парижских секций не сохранилась. По-видимому, «бешеные» вообще мало интересовались внешней политикой. В центре их внимания стояли продовольственные вопросы. Из вопросов внешней политики, затронутых в агитации «бешеных», нам известны только их выступления против вывоза припасов из Франции, также связанные с продовольственным вопросом и положением внешней торговли».
Но Жак Ру и Фабр д’Эглантин солидарны: создание барьера между Францией и другими странами, который можно было бы перейти лишь ценою жизни и имущества - кто спрашивал, откуда идеи «железного занавеса»?.. Разумеется, стоящий на страже гр.Матьез разоблачает уловку Фабра как популистскую.
Парижская Коммуна, Шометт, Эбер и «exageres» мощно воздействуют на внешнюю политику. Эбер опасался, как бы Робеспьер и другие «добрые граждане» не были изгнаны из Комитета.
По распространенному среди реакционных буржуазных историков мнению программа чистки армии, войны a outrance и полного отказа от дипломатических сношений была выдвинута «эбертистами» с чисто карьеристскими целями для захвата в свои руки военных и гражданских должностей после удаления с них контрреволюционеров и «умеренных» - НЕ ВЕРЬТЕ!
Революционная мелкая буржуазия и плебейство не имели своих завоевательных стремлений и материальных захватнических интересов вне Франции. В пропаганде «эбертистов» и в газете «Отец Дюшен» можно найти также призывы к захвату богатств привилегированных сословий соседних государств, чтобы ослабить их силу и сделать их неопасными для Франции - одно другому, очевидно, не мешает.
 «Эбертисты» считали дипломатию годной разве только для того, чтобы возбуждать восстания в соседних странах. Эро де Сешель - как обычно, на передовой, или, как всегда, «крайний», - приспособляясь к «эбертистской» пропаганде и взглядам космополитов-иностранцев, пытался проводить эту политику в Швейцарии.
«Пятая колонна»: иностранные космополиты-эмигранты во главе с Клоотсом (компенсация доклада П.Виноградской). Для них стояла задача использования Франции в целях освобождения их родных соседних с Францией земель от абсолютизма и феодализма силами французской армии. Представитель немецкого галлофильского космополитизма XVIII века Анахарсис Клоотц был выразителем этого взгляда. Война a outrance и распространение революции на Рейнскую Германию настолько увлекли Клоотца, что ради этой цели самые смелые меры внутри Франции получали его оправдание, как бы они ни были ему несимпатичны сами по себе в силу умеренности его взглядов. Энгельс подчеркивал, что при ближайшем изучении борьбы среди якобинцев следует отказаться от какого бы то ни было преувеличения роли Клоотца: «Клоотц при этом может совсем отступить на задний план». Клоотса осмеивают вместе с его всемирной республикой - кто начинает слишком рано… а до Клоотса мир все еще не дорос, - но Франсуа Робер говорит: «Я хочу, чтобы законодатели Франции забыл на мгновение о вселенной, чтобы заняться только своей страной. Я хочу, чтобы, декретируя конституцию, человек, всецело отдающийся сладостным импульсам всемирной филантро­пии, закрыл свое сердце всякому чувству, чуждому отечеству. Я хочу своего рода национального эгоизма, без которого мы изменим своему долгу...» - по крайней мере, честно и прямо.
После устранения Дантона из Комитета общественного спасения якобинцы провозгласили беспощадную войну против Англии. 1 августа Барер призывал к сокрушению современного «Карфагена». Конвент объявил Питта «врагом человеческого рода». Политика протекционизма. Навигационный акт и плачевное состояние французского флота. Конечно, «ихние» шпионы и наши разведчики.
Наиболее решительная часть буржуазного крыла якобинцев - Барер, Карно, Приер-де-ла-Марн, Жанбон Сент-Андре и другие члены Комитета - обратите внимание на порядок перечисления. Переход решающего влияния в руки Робеспьера и Сен-Жюста осенью 1793 г. заслуживает особого внимания. Их личные дарования несомненно помогли им возглавить политику якобинцев, но эти дарования сами по себе не могут объяснить тот факт, что ни буржуазное, ни плебейское крыло якобинского блока не смогли обеспечить себе в Комитете руководящую роль.
Руководящая роль во внешних делах принадлежала Робеспьеру и Бареру. Оба они были ярыми противниками всяких мирных переговоров до полного разгрома коалиции и освобождения страны от интервентов. В ораторском таланте Барер мало уступал Робеспьеру, и речи их в Конвенте возбуждали революционный и воинственный пыл якобинцев. По своему тону и призывам к войне речь Барера отличалась от статей в газете «Рerе Duchesne» только литературностью стиля.
Робеспьер резко враждебен огульно отрицательному отношению к дипломатии, он прилагал все усилия для укрепления дипломатических и торговых отношений с нейтральными странами и для использования дипломатии наряду с военными средствами.

*

Представитель того поколения ученых, которые пришли в науку вместе с Октябрем 1917 г. и своей научной судьбой соединили исторический опыт революции XVIII в. с революционным опытом России ХХ в., он сыграл видную роль в становлении и развитии советской историографии Великой французской революции. Он входил в число ее основателей.
Он был хорошо подготовленным марксистом, и этим он заметно отличался от тех ученых 20-х годов, чье владение марксизмом ограничивалось знанием основных работ классиков, важнейших цитат, постулатов о классовой борьбе.
Он занимал особое место и среди историков-марксистов. Для своего времени его труд по истории Великой французской революции являлся редким образцом законченного междисциплинарного исследования. Юрист по образованию, он разрабатывал то направление исторической юриспруденции, которое приобрело права гражданства в отечественной науке лишь в 90-х годах ХХ в. Оставаясь верным классовому подходу, он соединил его с институциональным анализом, создав одно из первых историко-политологических исследований, предвосхитившее соответствующие разработки зарубежной историографии переломных в ее эволюции 60-х годов.
Все историческое значение революции XVIII в. сосредоточено у него вокруг вопроса о диктатуре; в одержанной победе «классово-диктаторских методов» над «формально-демократическими целями» он усматривает движение, пусть непоследовательное и незавершенное, к «демократии более высокого типа». Диктатура превращается в высшую историческую инстанцию. Нет, это не власть ради власти, диктатура не самодовлеет; наоборот, ее ценность - в революционных возможностях преобразования общества. Но при прочтении книги трудно отделаться от впечатления, что для автора система диктатуры совпадает с преобразуемым социальным порядком, с самим обществом. Так, вопрос о генезисе коммунизма становился вопросом о характере коммунистического общества…
С ЕГО работой вы уже могли познакомиться. А теперь - А.ГОРДОН рассказывает о судьбе рукописи этого автора. За подготовку публикации благодарим Eleonore!

*

*

«Хлеб в два су, повешение канцлера или восстание в Париже!»
Это одна из афиш Революции?
Ничуть не бывало.
Это - боевой слоган 1771 года.
Абсолютизм в 1774 г. фактически сам возродил парламентскую оппозицию, продемонстрировав полную неспособность воспользоваться плодами собственной победы. По преданию, Мопу в день своей отставки произнес крылатые слова: «Я выиграл для короля процесс, длившийся 150 лет. Если он хочет его вновь проиграть - он сам себе хозяин».
Парламентская реформа… Парламент…
Термином «парламент» в современной политической терминологии обозначается, как правило, выборный орган в системе представительного правления буржуазных государств, ведущий свою родословную от средневековых органов сословного представительства. Однако во Франции XIII-XVIII вв. это понятие имело совершенно иное содержание.
Парламентская оппозиция впервые выступила против абсолютизма во главе широкой, хотя и аморфной коалиции сил, стала лидером своеобразного социально-политического блока. Тогда наметились расплывчатые контуры общенациональной оппозиции абсолютистскому режиму во главе с парламентами. Тем самым парламентская оппозиция на короткое время вышла за институциональные рамки, выступила как внешняя по отношению к абсолютизму политическая сила.

*

*

*

К кино это почти не имеет отношения. Это три короткие истории, в каждой из которых - только двое. Сестра и - друг Максимилиана Робеспьера... Счастливые (некогда - или так казалось) и беспечные члены "Сиреневого кружка", расставшиеся в Трианоне, чтобы встретиться в Тюильри... И - день ландышей: Анна Теруань и Бриссо... -
M/F не по Жану-Люку Годару

*

«...здесь отдельные личности растворяются в народном океане. Чтобы изобразить бурю, нет надобности выписывать отдельно каждую волну - нужно написать бушующее море. Есть что-то фальшивое и даже оскорбительное в несоразмерном значении, которое придается теперь маловажным событиям - мельчайшей пыли истории - за счет живой человеческой души. Оживить силы прошлого, все то, что в них сохранилось действенного, - вот в чем наша задача. Мы отнюдь не собираемся предлагать вниманию десятка избранных ценителей старины одну из тех бесстрастных миниатюр, где чувствуется скорее стремление воспроизвести костюмы и моды времени, нежели внутренний мир героев. Разжечь пламенем республиканской эпопеи героизм и веру нации, достичь того, чтобы дело, прерванное в 1794 году, было возобновлено и завершено народом более зрелым и глубже понимающим свое предназначение, - вот к чему мы стремимся. Мы недостаточно сильны для того, чтобы это осуществить, но мы полны твердой решимости продвигаться вперед к намеченной цели. Искусство призвано служить не мечте, а жизни. Под влиянием зрелища, изображающего действие, должна родиться и воля к действию.»

Для интересующихся историей историографии и видящих за фамилиями авторов - живых, пусть живших, людей: Альбер Матьез, Яков Михайлович Захер и Яков Владимирович Старосельский.

 *

История - это всегда идеология, всегда политика. Что и иллюстрирует история историографии Великой французской революции Николая Ивановича Кареева. Можно сказать, что это своего рода  «дайджест», но не имеющий ничего общего с нынешними брошюрами, сулящими разжевать всего Ницше или всего Спинозу за 90 минут... Итак, обещанный Ипполит Тэн, и еще Альбер Сорель, де Кинни, Мортимер-Терно и другие историки второй половины XIX века. 

*

КТАРА. КАЧЕЛИ: несколько кадров одной жизни. 2004 год

*