Часть вторая. IL

А тебе она нравится? Ясно, нравится! А кому бы она не понравилась?… Она славная. И веселая. Не жеманница. Не пустышка. И с ней можно разговаривать - не то, что с некоторыми… Может, это и впрямь необычно - но, во всяком случае, не для меня! Мне всегда нравится, когда она вступает в беседу: она здравомыслящая… и находчивая… А если теряется, то не часто.

Конечно, она не со всеми такая. Представь только: она сказала, что от серьезных и важных гостей прячется в своей комнате - как жемчужина в раковине. Слава Богу, что я - не серьезный и не важный. И почти что не гость… Если бы она пряталась от меня - что бы мне оставалось делать?

Знаешь, они болтали на кухне с Шарлоттой. Я пошел выпить воды - и узнал голоса; постоял у двери… и повернул обратно. Чтобы не мешать.

Они говорили о чем-то важном - боюсь, я пропустил начало. Ну, что ты фыркаешь? Я знаю, кое-кто считает, что женщина не в состоянии думать и говорить о серьезных вещах, но ты-то не из таких, правда же?

Но все-таки иногда они всерьез такие глупости обсуждают: вообразите, что на балу вам встретился бывший… Чушь! Откуда у нее - бывший? Не было у нее никого… И не будет! Кроме твоего хозяина. А я не собираюсь становиться ее прошлым - только настоящим. И будущим.

Я тебе по секрету скажу: я ее как увидел - показалось, что всю жизнь ее знал. Она - как распустившийся бутон, вся будто просвечивает.

Ну что ты на меня так смотришь? Боишься, что я снова без тебя уйду? Не любишь оставаться один? А кто любит… Но у меня же не только ты. Я принадлежу Республике. Франции. И что ты так многозначительно почихиваешь? Ты прямо говори! Ну да, ей тоже придется оставаться без меня. Вместе с тобой… Сомневаешься, что ей хватит твоего общества? Ладно, ладно, у нее еще и подружки есть.. Она сама сказала. А я не против. Правда, женская дружба - это не мужская, что бы они там ни говорили (а они много чего говорили!) Но все равно найдется, с кем посекретничать и посплетничать без меня - надеюсь, только, что не обо мне!

(Встает, начинает беспокойно ходить по комнате).

А вот чего я не знал… Она всегда такая жизнерадостная - я и не думал, что ее можно так легко смутить неосторожным словом. Она выглядит беспечной, по ней не скажешь, что она так тревожится о своих близких… обо всех, кого любит. Я хотел бы защитить ее, уберечь от волнений - но не получится ли так, что, наоборот, доставлю ей новые хлопоты? (Присев и сжав в ладонях лохматую морду.) И все-таки мне было бы приятно быть одним из тех, за кого она беспокоится, понимаешь, ты, псина?!

Я хочу, чтобы мы переживали друг за друга и жили друг для друга, и не когда-нибудь в светлом будущем, а прямо сейчас. И я скажу ей об этом…

Я ушел, когда они заговорили о священных обетах. Милая, добрая, надежная и великодушная!.. Я знаю, что священно для меня - ее счастье. Думаю, не стоит с этим тянуть. Ты согласен? Ну, гавкни, что ли, в ответ!..

Кто ОНА, кто ОН и где исполнители?..

Роза наклонила голову, не столько в знак повиновения, сколько пряча ярко вспыхнувший румянец и слезы обиды, а он хлопнул дверью, скрывшись в своем кабинете.

Причина инцидента была, конечно, надуманной, даже смешной - какие-то вопросы и ответы в альбомах, - но появление в доме этой женщины действовало ему на нервы. Отчего - он не сказал бы этого вслух ни в коем случае, но самому себе вполне отдавал в том отчет.

В пору первого их знакомства он был очарован, особенно тем, что в салоне царили одновременно блеск остроумия и некая интимность, и среди гостей он, при всей своей неловкости, не чувствовал себя лишним. Он овладевал искусством светской интриги и навыками беседы, учился маленьким дипломатическим хитростям, чего так не доставало его прямолинейной натуре, и она охотно, как казалось, была его наставницей. Карьеру делают благодаря женщинам, и он всерьез подумывал, что с такой супругой ему было бы гораздо легче пробивать себе дорогу наверх, чем при помощи одной только шпаги, но…

Но в глубине души он всегда оставался верен обычаям своей среды, своей родины, а она, конечно, не довольствовалась бы скромной ролью хранительницы очага. И полагаться на ее верность семье и мужу, на то, что она будет беречь его честь, тоже не приходилось. К тому же ей не хватало женской чувствительности, мягкости; нежность и страсть она отражала игривыми колыханиями веера, как сверкающие грани бриллианта отражают солнечный свет и остаются холодными… Нет, женщина, даже светская, не должна быть столь циничной и расчетливой и при этом сластолюбивой!..

И, пожалуй, он чувствовал, хотя сознался бы в том в самую последнюю очередь, что мужчина для нее - только средство достижения целей, и даже живя с нею рядом, деля все заботы, он бы не сумел до конца проникнуть в ее мысли… Последняя фраза в этом злосчастном альбоме, как ни странно, обозлила его больше всех других откровенностей: «…тоска и одиночество - удел тех, кто ставит себя в полную зависимость от своего окружения, любовников, родственников, покровителей. Я же могу сказать, что их использую, как мне нужно… где-то иду на уступки. Светские отношения - это взаимовыгодный обмен. И нельзя требовать от них того, чего они никогда не в силах дать. Для души всегда есть такие уголки, где можно быть спокойной, счастливой и свободной.» Это звучало как вызов его собственному самолюбию.

- …Духу ее здесь больше будет! - повторил он еще раз сквозь стиснутые зубы.

Но у меня появилось то, чем я уже давно не располагаю, кажется, целую вечность. Время. Время, чтобы замедлить движение, чтобы думать, чтобы писать, чтобы вспоминать (о, как бы мне хотелось многое забыть!). И время, чтобы понять Вас.

Мы знакомы очень давно, но, увы, я ли был недостаточно внимателен, или Вы слишком непросты для понимания? В Вас есть какая-то постоянная переменчивость - не поймите эти слова превратно, дорогая, но подчас Вы кажетесь похожей на дно прозрачной быстрой реки, всякий день течение меняет его, и одни и те же камешки складываются в новый орнамент…

Вы производите впечатление открытости, но Вы сдержанны, высказываете свое мнение с обезоруживающей прямотой, даже с некоторой мужской сухостью, но мягкий голос скрадывает это впечатление. Признаться, Вы одна из немногих людей, кто умеет убеждать, а Вы знаете, сколь трудно бывает убедить меня в чем-либо. Вы осмотрительны, и часто рассудительность Ваша была последним охраняющим пределом в деятельности Ваших друзей, но, как то показали в особенности последние события, Вы способны на неожиданные поступки, вплоть до отчаянных. Я не понимаю, проистекает ли это от некоторой самоуверенности или же от ощущения своих собственных сил?.. Мне кажется, Вы обладаете тем редким свойством, к которому стремился всегда и я, - Вы независимы… Знаете, дорогая, мне и прежде приходило в голову, что мы с Вами во многом удивительно схожи… Возможно, поэтому я себе задавал вопрос, нравитесь ли Вы мне, люблю ли я Вас?.. И все время не находил ответа, и лишь сейчас начинаю понимать, что не желал бы для себя другой сестры, чем Вы. Но узы крови не соединяли бы нас прочнее, чем узы духа. Размышляя сходно о вопросах моральных и политических, мы и расходимся во многом, но эти различия - почему я вижу это только теперь? - могли бы служить одной, высшей цели. Вы скажете, что пытались мне помочь, а я не услышал. Это правда, и, быть может, это было одной из моих серьезных ошибок. Вам достался бы упрямый брат, дорогая, но не безнадежный упрямец. Когда Вы возвратитесь, я вновь обращусь к нашим прежним спорам, быть может, с новым взглядом…»

На этих словах он отложил перо.

Швейцария, лето 179* года

- Можно было не трудиться… - едва повернув голову. - Я здесь не для того, чтобы…

- Ах, кто же в этом сомневается!.. И даже могу сказать с уверенностью, у нас одна и та же цель… Это не столь уж невероятно, как можно решить по вашей гримасе, право. Клуб требует закрытия общества республиканок, а прежде чем составить собственное мнение, я желал увидеть собственными глазами, что же здесь происходит… И, как оказалось, происходящее мало общего имеет с теми мрачными картинами, о которых нам повествовал гражданин Шабо, не так ли?

- Чтобы разобраться в происходящем, нужны не только глаза, - со всей природой отпущенной язвительностью, - но и уши.

- Вы просто превосходны. Так вы слушали доклад председательницы?.. Тогда для вас, должно быть, очевидно, что общество - это отнюдь не средоточие суеверий, распутства и контрреволюции?.. - открывает дешево изданную брошюру республиканок. - Послушайте. «Бог и природа сотворили нас разными, но равными. И в чувствах своих и в поступках женщины и мужчины равны и должны быть одинаково свободны. Только вот многие смешивают свободу с распутством, вот что скверно!» Или: «Женщины могут быть друг другу очень хорошими, надежными товарищами и друзьями»…

- У меня всегда возникает вопрос, когда я вас слушаю… Вам хотя бы самому понятно, когда вы говорите серьезно? Или высмеиваете все и всегда?

- Не ждите, что я вас буду разуверять в чем-либо, но как бы вам это странно ни казалось, я не нашел бы, что против этого возразить… Выражено с наивной прямотой, но справедливо… Или вы считаете иначе?.. Интересно знать, где она получила образование… ведь она выделяется среди своих… - не удержав улыбку, - …коллег.

- После этого не говорите, что поддерживаете их идею равенства.

- Отчего же! Одно другому не мешает, но, согласитесь, звучит забавно!.. Возможно, это лишь сила предрассудков… а когда-нибудь мы назовем гражданку Лакомб коллегой без тени улыбки… Мне кажется, она достаточно умна, так что может с успехом заменить мэра Коммуны - не потому ли ее так недолюбливают… Если бы им доверили, к примеру, ведать приютами и другими благотворительными заведениями… Пожалуй, я попрошу слова на ближайшем заседании у якобинцев - и опровергну клевету гражданина Шабо и Фабра. Ведь вы меня поддержите, не правда ли?.. Неужели общее дело не стоит больше, чем наша антипатия?.. Вы разве не согласны с Клер, что «когда есть в жизни более важные чувства и отношения, можно и пренебречь своими личными драмами, конфузами и нервами»?.. - оставшись один. - До чего же нам всем не хватает смелости - нам, свергнувшим монархию!.. - пожав плечами, уходит.

- «…Когда-нибудь, в хорошие времена, мы будем собираться, чтоб музицировать, петь, декламировать. И просто беззаботно смеяться. Я люблю простор, открытые пространства - открытые сцены, где зрители становятся участниками представления, братские ужины, когда главное не то, что в тарелке, а возможность общения, люблю импровизированные хоры сотен людей и веселые, безыскусные танцы под чистым небом!..» Наивно… и прекрасно… но… что стоит за этими речами? Возможно, общество безвредно, но как ложно они понимают свое предназначение гражданок республики!.. Или…

- А что?

- Вернулась с урока такая задумчивая и вдруг спрашивает: папа, я ведь могла бы быть хорошим другом?.. Я говорю: спроси своих сестер и брата, и твои подружки по мастерской тебя уважают. А она глянула как-то странно и прошла в свою комнату.

- Я всегда опасаюсь, когда она уходит из дому. Кругом много всякого говорят, и про нас. Видно, обидел кто-нибудь.

- Пусть-ка кто посмеет обидеть мою дочь!.. Только, кажется мне, матушка, тут дело в другом.

- Ну, конечно, ты сейчас скажешь, замуж ей пора…

- Я бы не был против, так она ни за кого другого не пойдет. А я неволить не стану.

- А я разве… Мы не аристократы какие-нибудь.

- Знаешь, я думаю, что и время такое, когда люди о другом думают.

- Ну, мы-то, женщины, всегда думаем о семье и о доме… Чувствительная она очень. Гуляем ли в лесу - одна, мечтает о чем-то, читает - слезы на глазах. На днях сидели они втроем в салоне, Бабетт, Элеонора и Максимилиан, и читали вслух по очереди. И она вдруг говорит: я не могу осуждать Юлию, - таким голосом, будто Юлия ей сестра родная.

- Ты права, мы проще к жизни относились, даже в их годы.

- Да я в ней уверена. Сумеет она и дом вести, и мужу быть помощницей, что сказать и как себя держать, не растеряется… Но…

- Н-да… вот и я иногда ее понять не могу. Давай-ка в следующий выходной всех позовем на пикник, и Бабетт с Филиппом. Все-таки повеселей будет нашим детям.